На Введенском кладбище Москвы есть могила, мимо которой не удаётся просто так пройти никому. Она сразу привлекает внимание — и причина тому одна: её ограда украшена кандалами. Не решётка, не камень, а именно оковы, те самые, что когда-то надевали на людей. Под этой странной оградой лежит человек, чьё имя при рождении звучало как Фридрих Йозеф Гааз, а вся каторжная Россия знала его как Федора Петровича — и почитала едва ли не «святым» для всех заключённых страны. В 1853 году проститься с ним пришли больше двадцати тысяч человек, а хоронить его пришлось за казённый счёт, потому что собственного состояния у доктора уже не осталось. Чтобы понять, как немец, приехавший в страну по контракту, дошёл до того, что благодарные заключённые сами сковали ему ограду из кандалов, нужно вернуться к самому началу.
Чужак, ставший своим
Всё начиналось вполне заурядно. Отучившись в европейских университетах, в 1806 году Гааз приезжает в Россию — работать по контракту, что в те годы было делом обыкновенным. Пригласил его лично русский чиновник Репнин, которого молодой врач незадолго до того вылечил в Вене от заболевания глаз. Признательный пациент сделал спасителя семейным доктором Репниных, а вскоре тот получил и должность главного врача Павловской больницы.
По-русски новоприбывший тогда не понимал ни слова, объясняясь с больными исключительно на немецком и латыни, а где не хватало и этого — прибегал к помощи переводчика. Размеренное течение карьеры прервал 1812 год: заболел отец доктора, и Гааз собрался было ехать к нему, но грянула война, и Федор Петрович остался. Военным врачом он прошёл с русскими войсками весь путь до самой французской столицы и лишь на обратной дороге заехал к родным. Когда отец скончался, ничто больше не держало его на чужбине — к тому времени язык новой страны он уже выучил и не мог представить своей жизни на Родине.
В 1813 году доктор снова прибыл в Россию, где тут же обрёл новое имя — Федор Петрович. Отличное образование и высокий профессионализм быстро открыли ему двери высшего общества: он получал неплохие деньги, вёл светскую жизнь, а состояние его лишь увеличивалось.
Главврач, на которого писали доносы
Перелом наступил в 1825 году, когда Гааз занял пост главного врача Москвы. Именно в его бытность на этой должности в московских больницах воцарился хоть какой-то порядок — впрочем, устранить на корню жуткое воровство и пьянство медицинского персонала немцу так и не удалось. Расплата за попытки навести дисциплину последовала незамедлительно: на главного врача жаловались, писали доносы и заявления, пока Федор Петрович не решил добровольно оставить свой пост. Преследование не прекратилось и после ухода — многие судебные процессы тянулись против него даже после увольнения. Однако ни одно из обвинений не устояло: в каждом деле доктор был полностью оправдан.
В этом своеобразном отпуске он пробыл недолго. В 1828 году по предложению князя Голицына Гааз стал секретарём тюремного комитета — и тут открылось то, что определило всю его оставшуюся жизнь.
Что он увидел за решёткой
В те годы в российских тюрьмах заключённые содержались в нечеловеческих условиях. В одной камере держали узников разного пола и возраста, осуждённых по самым разным статьям; спали они зачастую прямо на полу, круглосуточно закованные в кандалы. Питание в местах лишения свободы попросту не предусматривалось — арестанты ели то, что приносили родственники. Медицинской помощи им, разумеется, тоже никто не оказывал.
За переустройство московских тюрем доктор взялся с энтузиазмом. По его распоряжению камеры оборудовали нарами, а узников разделили по полу и предъявленным им статьям — в соответствии со степенью тяжести содеянного. При тюрьмах появились больницы и церкви, школы и приюты для детей осуждённых, а заодно и гостиницы для тех, кто приезжал навестить заключённых.
Семь килограммов вместо шестнадцати
Главным же делом стала борьба с оковами. Гааз добился того, чтобы с больных и пожилых узников кандалы снимали вовсе. Сам же вес оков он облегчил больше чем в два раза: если прежде они тянули на шестнадцать килограммов, то изобретённые доктором весили не больше семи. Прежде чем навязать своё изобретение арестантам, он проверял его на себе — надевал кандалы и шёл вместе с узниками по этапу.
Эта одержимость чужой бедой обошлась ему дорого в самом прямом смысле. Постепенно Гааз растратил почти всё своё состояние на то, чтобы облегчить участь осуждённых. Денег не осталось даже на собственные похороны — в 1853 году его хоронили за казённый счёт. Но проститься с доктором пришли больше двадцати тысяч человек, а благодарные заключённые соорудили вокруг его могилы ту самую ограду из кандалов, что и сегодня заставляет каждого посетителя Введенского кладбища остановиться.
