После листка с двумя колонками Оксана перестала ждать, что всё рассосётся само. Надежда ещё держалась. Не крепко, почти на честном слове. Но уже без прежней слепоты. Теперь она видела, как страшные вещи входят в дом не сапогами, а бумагой, заботливым тоном и словом "разумно".
Она стала собирать документы.
Не демонстративно. Не в чемодан у двери. Тихо. Паспорт. Обменную карту. Полис. Медицинские выписки. Свидетельство о браке. Копии на всякий случай. Всё складывала в плотную папку с синей резинкой и прятала в нижний ящик шкафа под стопкой детских пелёнок. От этого занятия ей было нехорошо. Словно сама себе признавалась в том, о чём ещё не решалась говорить вслух: в случае беды она должна быть готова двигаться быстро.
Павел заметил перемену почти сразу. Оксана стала молчаливой. Не холоднее. Именно молчаливой. Она не спорила по каждому поводу, не спрашивала лишнего, не пыталась снова и снова добиться от него одного простого слова. "Нет". Она уже знала, что он его не скажет. А разговоры, в которых мужчина всё время оставляет себе лазейку, ранят сильнее открытой грубости.
Иногда он пытался вернуть прежний тон. Приходил с фруктами, ставил пакеты на стол, рассказывал что-то про работу. Про клиента, который сорвал сроки. Про начальника, который опять всем недоволен. Про то, как в магазине подорожали детские смеси, хотя дети ещё даже не родились. Он говорил, будто жизнь можно собрать обратно обычными словами.
Оксана слушала. Кивала. Но внутри у неё уже поселилась настороженность, похожая на бессонницу. Даже если ночью удавалось уснуть, тело всё равно не отдыхало.
Девочки росли быстро. Живот стал тяжёлым, походка медленной, пальцы к вечеру отекали так, что кольцо пришлось снять и убрать в коробочку. Иногда, стоя у зеркала в ночной рубашке, Оксана смотрела на себя и не узнавала. Её тело трудилось изо всех сил, растило сразу двоих детей, а вокруг этого труда взрослые люди обсуждали, кого из них потом удобнее будет увезти.
Это было невыносимо.
Мать всё чаще забирала её к себе на день. Кормила супом. Заставляла лежать после обеда. Закрывала форточку, если сквозило. Не сюсюкала. И за это Оксана была ей благодарна. Жалость сейчас только раздражала. А вот спокойные действия спасали.
- Тебе надо доходить до родов без истерик, - сказала мать однажды, нарезая яблоки. - Потом будем думать дальше.
- Потом уже может быть поздно, - тихо ответила Оксана.
Мать подняла на неё глаза.
- Не будет. Пока дети с тобой, не будет.
Эта фраза звучала как поддержка.
С Галиной Оксана теперь почти не оставалась наедине. Если та приходила, старалась уйти в комнату или ссылалась на усталость. Галина делала вид, что не замечает. Приносила банки с бульоном, вязаные пинетки, советы насчёт кормления и бесконечные замечания о том, как надо жить практично. В её исполнении забота всегда пахла контролем.
Однажды она приехала днём, когда Павел был на работе. Оксана открыла дверь неохотно, но не впустить свекровь не смогла. Та вошла с пакетом, поставила его на тумбу и сразу пошла на кухню, будто это было её пространство.
- Я недолго, - сказала она. - Просто поговорить по-человечески.
Оксана осталась стоять в дверях.
- По-человечески у нас уже не выходит.
Галина вздохнула. Достала из пакета контейнер с котлетами, пакет творога, банку варенья. Движения были хозяйские, уверенные. Именно такие чаще всего и давят сильнее. Человек делает вид, что помогает, а сам уже занял половину комнаты.
- Ты упрямая, - сказала она, не глядя на Оксану. - Но сейчас не время показывать характер. Сейчас надо думать о детях.
- Я только о них и думаю.
- Нет. Ты думаешь о своём праве обидеться.
Оксана почувствовала, как у неё под кожей поднимается злость.
- Моё право не отдавать ребёнка это не обида, - сказала она.
Галина наконец повернулась.
- Опять ты за своё. Никто не собирается отнимать. Я говорю о помощи. О нормальном разделении нагрузки.
- Нормальном? - Оксана даже переспросила без повышения голоса. - Вы называете нормальным, когда мать с одним ребёнком живёт в одном городе, а второй растёт в другом?
Галина поджала губы.
- Если это спасёт всех от нищеты и скандалов, да.
Вот так. Просто. Без дрожи. Без стыда. Оксана даже на секунду потерялась от этой прямоты. Всё это время ей казалось, что свекровь будет хоть немного маскировать жестокость. Но нет. Для Галины это и правда выглядело разумным.
- Вы своих детей тоже так делили бы? - спросила Оксана.
На лице Галины что-то дёрнулось. Совсем коротко.
- У меня был один сын.
- Вот именно.
Они долго смотрели друг на друга. За окном кричали дети во дворе, где-то этажом выше стучал молоток, в кастрюле на плите тихо дребезжала крышка. Обычный день. И посреди него две женщины говорили о будущем так, будто речь шла о мебели при переезде.
Галина села за стол.
- Скажу прямо. Павел не тянет это один. Ты тоже. Твоя мать гордая, но помочь деньгами надолго не сможет. А я могу вырастить внучку. Спокойно. С опытом. Ты потом спасибо скажешь.
У Оксаны так сильно сжались пальцы, что ногти впились в ладонь.
- Спасибо я скажу тому, кто оставит моих детей в покое.
- Ты всё портишь своим упрямством.
- Нет. Это вы всё ломаете своей уверенностью, что имеете право решать.
Галина встала. Видимо, поняла, что сегодня мягкой победы не будет. Подошла к двери, накинула плащ, а уже в прихожей произнесла тихо, почти шёпотом, но так, чтобы Оксана услышала:
- Когда родятся и ты не будешь спать неделями, сама попросишь.
Оксана закрыла дверь и несколько секунд стояла, держась за ручку. Потом медленно опустилась на банкетку. Сердце билось часто. Не от страха уже. От ярости и бессилия. Она поняла, что свекровь не отступит. Никогда. Ни после родов, ни через месяц, ни через год. Такие люди не сомневаются в своей правоте. Их можно только остановить границей. А если границу не признали, остаётся расстояние.
Вечером Павел пришёл домой усталый и сразу почувствовал, что что-то произошло.
- Мама была?
Оксана не удивилась, что он спросил именно так. Не "что случилось", не "ты как". Сразу о матери.
- Была.
Он тяжело сел на стул.
- И что на этот раз?
- На этот раз она прямо сказала, что вырастит одну внучку сама, а я потом ещё спасибо скажу.
Павел прикрыл глаза ладонью.
- Она перегибает.
- Ты каждый раз это говоришь.
- Потому что это правда.
Оксана медленно повернулась к нему.
- А дальше что? Что меняется после этой правды?
Он не ответил.
Она подошла к столу, выдвинула ящик и достала сложенный вчетверо лист. Развернула. Положила перед ним. Две колонки. Его почерк в цифрах, чужой аккуратный почерк в заголовках.
Он побледнел.
- Ты рылась в моих бумагах?
- Это лежало на моём столе.
Павел долго смотрел на лист. Потом сел ровнее, будто от этого документ станет менее страшным.
- Я просто считал расходы.
- Нет. Ты считал моих детей отдельно друг от друга.
- Я не один это писал.
- Я вижу.
- Оксана, я пытался понять, как выжить. Вот и всё.
- С кем? С одной дочерью или с двумя?
Он вскинул голову. Взгляд стал резким.
- Не дави.
- Это я давлю? - Она почти засмеялась, но вышло сухо. - Мне кажется, ты просто впервые читаешь это вслух не в своей голове.
Он встал так резко, что стул скрипнул.
- Ты не понимаешь, сколько на мне сейчас всего.
- А ты не понимаешь, что женщина на последних месяцах беременности не обязана доказывать, почему ей нужны обе её дочери.
В этот момент он ударил ладонью по столу. Звук получился таким неожиданным, что Оксана вздрогнула всем телом. Дети внутри тоже шевельнулись резко, будто испугались.
Павел замер. Понял, что сделал. Отступил на шаг.
- Прости, - сказал он тихо. - Я не хотел.
Оксана молчала. Она смотрела не на него, а на свою руку, которая лежала на животе и мелко дрожала. И в этот момент внутри неё что-то окончательно встало на место.
- Я поеду к маме, - сказала она.
- Сейчас? - Он растерялся. - Ночь почти.
- Не навсегда. Пока мне там спокойнее.
- Оксана...
- Нет. - Она подняла глаза. - Мне нужно дожить до родов без ваших семейных планов.
Он хотел подойти ближе, но не стал. Наверное, увидел по её лицу, что ещё шаг и она закричит. А ей нельзя было кричать. Даже плакать уже не хотелось. Была только сильная усталость.
Собиралась она недолго. Папка с документами. Ночная рубашка. Халат. Детские вещи, которые уже купила сама. Зарядка для телефона. Крем. Зубная щётка. Всё самое простое. Самое нужное. Чемодан получился небольшой. И от этого было ещё больнее. Вся её жизнь за последние месяцы уместилась в один тёмный пакет и дорожную сумку.
Павел стоял в коридоре и смотрел, как она надевает куртку.
- Я приеду завтра, - сказал он.
- Не надо с утра. Мне нужно выспаться.
- Я хочу поговорить.
- Говорить нужно было раньше. Сейчас мне нужна тишина.
Он опустил глаза. Потом всё же взял сумку и молча донёс до машины такси. На улице пахло влажным асфальтом и поздней осенью. Оксана садилась осторожно, придерживая живот. Когда дверь уже захлопнулась, Павел наклонился к окну.
- Я не враг тебе, - произнёс он.
Она посмотрела на него долго.
- Тогда перестань вести себя так, будто мои дочери это задача, которую нужно упростить.
Такси тронулось. Свет фар лёг на его лицо, сделал его старше и жёстче. Он остался стоять у подъезда, а Оксана всю дорогу держала ладони на животе и шептала почти беззвучно:
- Я вас не отдам. Обеих. Слышите? Обеих.
У матери дома было тихо. Часы на стене отстали, как будто и время там уставало. Ей постелили в маленькой комнате, где раньше стоял старый шкаф и пахло сухим бельём. Оксана легла, но не уснула. Смотрела в темноту и прислушивалась к движениям внутри.
Наутро стало легче. Совсем чуть-чуть.
Павел звонил трижды. Потом написал, что привезёт деньги и фрукты. Оксана ответила коротко: "Оставь у мамы". Он приехал вечером. Мать открыла ему сама. На кухне они говорили тихо, но некоторые слова всё равно долетали до комнаты.
- Ты загнал её, - сказала мать.
- Я хотел, как лучше.
- Лучше для кого?
Дальше Оксана не расслышала.
Через день был очередной приём у врача. Давление скакало. Врач долго смотрела карту, потом на Оксану, потом снова в карту.
- Вам нужен покой, - сказала она. - И готовность, что роды могут начаться раньше.
Оксана кивнула. Покой в её жизни звучал как роскошь. Но слово "раньше" застряло в памяти.
Вечером она стояла у окна в маминой квартире и смотрела, как во дворе зажигаются фонари. Мысли путались. Она не знала, как именно будет защищать девочек после родов. Не знала, хватит ли сил, денег, поддержки. Не знала, сумеет ли Павел в последний момент одуматься. Но одно она понимала точно.
Самая опасная часть этой истории была не в будущем.
Она уже случилась.
Потому что решение разделить детей больше не летало над семьёй тенью. Оно лежало на бумаге, звучало вслух и жило в головах сразу двух взрослых людей.
А значит, времени до беды оставалось совсем немного.
Следующая глава: