Сентябрь в Сосновке стоял душный, неестественно тихий. Воздух застыл густым киселём, пахло прелой соломой и горьковатым дымом от картофельных костров. Я сбежал сюда от городской суеты к двоюродной бабке Анне, надеясь на покой и крепкий сон под стрекот сверчков. Но покоя не случилось.
На третий день моего приезда, когда я чинил провалившуюся ступеньку на крыльце, тишину вспорол визгливый, злой женский голос. Кричали на соседнем дворе, у Лосевых.
— Рита, змея ты подколодная! — голос принадлежал Галине, жене Степана Лосева. Галина стояла у покосившегося штакетника, уперев руки в мощные бока. — Я тебе чего велела? Кур покормить! А ты где была? Опять у клуба хвостом вертела, пока мужики с лесопилки шли?
— Тётя Галя, ну какие мужики? — отозвалась Рита, племянница Степана. Она сидела на перевёрнутом ведре под старой яблоней и лениво лущила семечки, сплёвывая шелуху на вытоптанную траву. Голос у Риты был тягучий, с ленцой, будто мёд по стеклу тёк. — Я просто к подруге на пять минут заскочила. Что, теперь и шагу ступить нельзя? Вы меня за собаку цепную держите?
— Подруга! — фыркнула Галина, и её полное лицо пошло красными пятнами. — Знаю я твою подругу. Это у неё брат на «Ниве» разъезжает? Тот самый, что третий месяц без работы? Вот к нему-то ты и бегаешь, крутишься, как оса над вареньем!
— А хоть бы и к нему! — Рита поднялась. Девушка была ладной, с тугой русой косой, перекинутой на грудь, в обтягивающей футболке, не оставлявшей простора для фантазий. — Я молодая, мне жить хочется! Не век же ваши горшки скоблить да куриный помёт нюхать.
Я невольно стал свидетелем этой сцены и почувствовал, как воздух между двумя женщинами накалился до предела. Это была не простая бытовая ссора. Это была ревность. Глубинная, первобытная ревность увядающей женщины к цветущей, ревность за свой дом, за свой очаг, в котором молодая квартирантка видела лишь временное пристанище.
Через пару дней бабка Анна попросила отнести Лосевым банку прошлогодних солений — Галина собиралась крутить какой-то сложный салат к приезду важного гостя. Гостем оказался районный агроном, сутулый мужчина в очках с толстыми линзами, который должен был согласовать границы покоса. Я застал обед. За столом сидели Степан Лосев, Галина и Рита. Тишина стояла такая, что слышно было, как муха бьётся в оконное стекло.
Степан, кряжистый мужик с натруженными руками и глубокими залысинами, выглядел загнанным в угол. Он прятал глаза от жены и украдкой, словно школьник, бросал быстрые, маслянистые взгляды на племянницу. Рита же вела себя вызывающе спокойно. Она тянулась за хлебом так, что футболка задиралась, оголяя полоску загорелого живота, и, поймав мой случайный взгляд в окне, чуть заметно улыбнулась — одними уголками пухлых губ.
— Степан, ты картошку когда выкопаешь? — спросила Галина, стукнув ложкой о тарелку так, что подливка плеснула на скатерть.
— Завтра, — буркнул он.
— А чего не сегодня? — Галина впилась в него взглядом. — Сегодня опять в правление поедешь? Или куда? Может, на речку, спину греть?
— Галя, отстань, — Степан поморщился и отодвинул тарелку.
— Я отстану! — она вдруг заговорила шёпотом, и от этого шёпота стало по-настоящему страшно. — Я отстану, Степан. Только смотри, как бы потом тебя не догнали. В темноте-то дороги не видно, ноги переломаешь.
Рита, не переставая жевать, смотрела на Галину изучающим взглядом сытой кошки. В этом взгляде не было ни капли страха, только голый расчёт.
На выходные в Сосновку из города приехал Павел, старший сын Лосевых. Высокий, резкий, с нервным лицом и вечной сигаретой в зубах. Он работал где-то в строительной фирме и привозил с собой в деревню городской цинизм и чувство превосходства. Павел сразу заметил Риту. Не просто заметил — он впился в неё мёртвой хваткой.
В субботу вечером у клуба собралась молодёжь. Старый магнитофон шипел и хрипел популярной песней, парни курили в стороне, девушки, сбившись в стайку, щёлкали семечки и хохотали над каждой шуткой Павла. Рита стояла чуть поодаль, но одета была ярче всех — алое платье в белый горох обтягивало фигуру так, что даже местные старухи, сидевшие на лавочке у палисадника, неодобрительно поджали губы.
— Слышь, городская, — громко, чтобы все слышали, окликнул её Павел, — тебя мать в деревню за хорошим поведением сослала или за плохим?
Рита медленно повернулась:
— За хорошим. Сказала: «В городе мужики слишком наглые». А тут, я смотрю, такие же.
Парни загоготали. Павел затянулся сигаретой и выпустил дым колечками:
— А ты дерзкая. Люблю таких.
— А я тебя — нет, — отрезала Рита. — Ты на папашу своего похож. Только тот хоть и старый, а видный. А у тебя глаза бегают, как у базарного вора.
Смех стих. Павел побагровел. Было видно, что его пробирает злость пополам с уязвлённым самолюбием. Он швырнул окурок на землю и растоптал его носком дорогого ботинка:
— Ну-ну. Посмотрим, как ты запоешь, когда дядя Степан тебя обратно в общагу отправит.
Рита ничего не ответила, но взгляд её стал ледяным. Война была объявлена.
Атмосфера в доме Лосевых сгущалась. Галина осунулась, под глазами залегли тени. Она перестала красить волосы, и седина, которую раньше тщательно прятали хна и басма, выступила наружу безобразными пегими прядями. Она часами сидела на кухне, глядя в одну точку, и вздрагивала от каждого звука из соседней комнаты, где жила Рита.
В воскресенье случилось то, что окончательно разорвало и без того тонкую ткань семейных отношений. Степан, уехавший ещё затемно на дальнее поле, вернулся только к ужину. И вернулся не один, а с Ритой, которая якобы помогала ему возиться с заглохшим трактором. От Риты пахло луговыми цветами и ветром, она смеялась, запрокидывая голову, а Степан, смущённый и какой-то помолодевший, нёс её кофту, перекинутую через плечо.
Галина встретила их на пороге. Молча. Она перевела взгляд с мужа на племянницу и обратно. В руке у неё был кухонный нож, которым она только что резала зелень для окрошки. Степан, увидев нож, остановился.
— Галя... — начал он.
— Молчи, — голос у Галины был безжизненным. — Проходите. Ужин стынет.
— Галя, у неё трактор заглох, я помог...
— Ты думаешь, я дура? — она вдруг улыбнулась страшной, вымученной улыбкой. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на неё? Как ты, старый дурак, хорохоришься, когда она рядом? Думаешь, я не знаю, зачем ты в прошлую пятницу на речку один ходил, а вернулся с ней, и у обоих одежда мокрая?
Степан побледнел. Павел, стоявший в дверях своей комнаты, усмехнулся. Рита, не теряя самообладания, разулась и прошла к столу.
— Тётя Галя, — спокойно сказала она, — вы нервничаете. Вам давление мерить надо и валерьянки попить. А фантазировать о том, чего нет — грех.
— Замолчи, — прошептала Галина. — Замолчи, или я за себя не ручаюсь.
Рита не замолчала. Она подошла к Галине почти вплотную. Они стояли друг напротив друга — измученная ревностью женщина и молодая, уверенная в своей власти соперница. Слышно было, как тикают ходики на стене.
— Вы Степана Сергеевича уже до инфаркта довели своей опекой, — сказала Рита тихо, но отчётливо. — Мужику полтинник, а вы его по струнке строите. Ему не мамка нужна, тётя Галя. Ему ласка нужна. А вы только орать умеете.
Галина взмахнула рукой. Пощёчина вышла хлёсткой, звонкой. Голова Риты дёрнулась в сторону, на щеке расцвело алое пятно. Но девушка даже не пошатнулась. Она медленно подняла руку и потрогала место удара.
— Вот и всё, — сказала она. — Теперь мы квиты. Вы меня ударили, а я вам правду сказала. Какую пощёчину обиднее получить — не знаю.
Она развернулась и вышла из дома. Степан, бросив на жену полный боли и растерянности взгляд, пошёл следом. Галина осталась в пустой кухне одна. Нож с позеленевшим от укропа лезвием глухо стукнулся об пол.
Развязка наступила на закате, окрасившем деревенскую улицу в кроваво-красные тона. Я сидел на завалинке у бабки Анны и видел всё своими глазами. Степан и Рита стояли у калитки Лосевых. Павел, вышедший на крыльцо, курил и смотрел на них с холодной ненавистью. Галина сидела на ступеньках, обхватив голову руками.
— Уезжать тебе надо, — глухо сказал Степан, не глядя на Риту. — Нельзя так больше. Грех это.
— Грех? — Рита горько усмехнулась. — А когда вы меня из общаги забрали, когда обещали, что роднёй буду, — это не грех было? А теперь, когда я вам напомнила, что вы не старик, а мужик в самом соку, — это грех? Дядя Стёпа, вы уж определитесь.
— Не могу я, — выдавил Степан, и в его голосе послышались слёзы. — Галю жалко. Она жизнь на меня положила. А я... я, выходит, последняя скотина.
Из дома вдруг донёсся глухой шум падающего тела. Павел метнулся в дом и через секунду закричал не своим голосом:
— Мама! Мам, ты что?!
Галина, не выдержав напряжения последних дней, схватилась за сердце. Лицо её было серым, как дорожная пыль, губы посинели. Она силилась что-то сказать, хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.
Степан бросился к ней, растолкав всех. Он упал на колени прямо в пыль, подхватил жену на руки, прижал к груди и понёс в дом, крича Павлу, чтобы тот гнал за фельдшером.
Рита стояла у калитки одна. Солнце село, и улица погрузилась в сиреневые сумерки. Она обхватила себя руками за плечи, и в этом жесте не было больше ни дерзости, ни вызова — только жуткое, пронизывающее одиночество. Она понимала, что переиграла, что зашла слишком далеко, что у этой истории не будет счастливого конца.
— Ты довольна? — спросил я, подойдя ближе. Мы не были представлены, но после недели наблюдения за этой драмой я чувствовал себя её частью.
Рита обернулась. В глазах её стояли слёзы.
— Довольна? — переспросила она. — Ты правда думаешь, что я этого хотела? Я просто хотела тепла. Просто хотела, чтобы меня любили. А в итоге я чуть не убила человека. И дядю Стёпу сломала. И себя...
Она замолчала. Из дома Лосевых донёсся грохот — кажется, упал стул. Потом крик Павла, командующего отцу, чтобы принесли капли. Потом тишина, тяжёлая и вязкая.
Через час приехала скорая. Галину увезли в районную больницу с тяжёлым сердечным приступом. Степан уехал с ней, сев в кабину «УАЗа» с каменным, лишённым всякого выражения лицом. Павел, мрачнее тучи, закрыл дом и уехал на своей иномарке следом.
На следующее утро Рита собрала вещи. Я видел, как она вышла на пустую дорогу с потрёпанной спортивной сумкой, в той же футболке и джинсах, в которых я видел её впервые. Она шла по пыльной дороге навстречу встающему солнцу, и её фигура постепенно таяла в мареве нагревающейся земли.
Дом Лосевых опустел. Лишь ветер хлопал незакрытой калиткой, да старый пёс, привязанный у будки, скулил, предчувствуя долгую, тоскливую осень. Тихая вода семейного очага, в которой, как говорили старики, водятся черти, вышла из берегов и смыла всё, что строилось годами. И я понял главное: самое страшное в жизни происходит не от ненависти, а от любви, которую вовремя не остановили.