Август в деревне Глухие Пруды пахнет не яблоками, а пылью и горькой полынью. Дорога к дому бабы Нюры — это сплошная стиральная доска, по которой «буханка» почтальона Петровича скачет, как блоха. Витька сошел с автобуса на трассе и побрел пешком, поднимая босоножками клубы серой, мелкой, как мука, земли. Рюкзак оттягивал плечо, а в горле стоял ком, который он не мог проглотить уже третьи сутки.
В городе он оставил съемную квартиру, работу в такси и Лизу. Лизу, которая за два года так и не сняла с пальца обручальное кольцо, подаренное не им. Витька устал быть вечно вторым, устал смотреть в потолок, пока она шептала в трубку в ванной: «Я скоро, милый, я у мамы».
Тетка Нюра, сестра покойной матери, встретила его на завалинке. Старая, высохшая, но с прямой спиной и глазами — колючими, как крыжовник. Она не ахнула, не всплеснула руками. Только сплюнула шелуху от семечек под ноги и спросила:
— Что, Витька, добегался? Или хвост поджал?
— Здравствуй, теть Нюр, — глухо ответил он. — Пустишь переночевать? На пару дней. Я не навсегда.
— Дни здесь не считают, — хмыкнула она, поднимаясь. — Здесь считают, сколько прожил до обеда. Проходи. Там комната матери твоей нетронутая. Как умерла, так я туда и не захожу.
С этого порога и начался тот самый август, который Витька никогда не сможет забыть, как бы ни старался.
Первую ночь он просто спал. Спал без снов, провалившись в черную яму, где не было Лизы, гудков клаксонов и голосов диспетчера. А утром его разбудил запах. Так пахло только в детстве: топленым молоком и блинами.
На кухне, кроме тетки Нюры, сидела она. В первый момент Витька даже зажмурился. Девушка мыла окно. Солнце било сквозь мутное стекло, делая её легкую фигурку золотистой. Она повернулась, откинула со лба влажную прядь, и у Витьки перехватило дыхание. Это была не картинная красота. Остро скуластое лицо, упрямый подбородок, но глаза — огромные, серые, цвета грозового неба перед бурей.
— А, привет, — легко сказала она, спрыгивая с подоконника. — Я Алена. Соседка. Помогаю баб Нюре по хозяйству, а то она меня загрызет.
— Я не глухая, — отрезала тетка от печки. — Загрызу, если банки под варенье не домоешь. Садись жрать, племянничек. Знакомься. Вот, Аленка, любуйся. Внук городской. Весь из себя образованный, а ума, видать, нет, раз сюда вернулся.
— Почему же ума нет? — Алена улыбнулась, ставя на стол чугунок с картошкой. — Может, человеку покой нужен.
Витька смотрел на её руки. Руки были рабочие, с обломанными ногтями и следами засохшего клея. Он узнал этот клей. Такой используют, когда клеят похоронные венки. Алена перехватила его взгляд и, ничуть не смутившись, пояснила:
— Я в ритуальном бюро в райцентре работаю. Венки плету, кресты обиваю. Не боишься мертвяков? У нас тут с этим проблем нет, живым места не хватает, а мертвых все везут и везут.
Витька усмехнулся. Ему нравилась эта прямота.
— Я городских больше боюсь, — сказал он, ломая блин. — Они страшнее.
Первая неделя прошла, как в тумане. Витька чинил покосившийся забор, рубил лопухи, одуревшие от жары, и слушал тишину. Но тишина была обманчива. Каждый вечер, когда солнце падало за лесополосу, в дом тетки Нюры приходили люди. И всегда по одному и тому же поводу — земля.
У Нюры было шесть гектаров пашни за Медовым логом. Жирный, черный, как вороново крыло, чернозем. Земля, за которую местный "барин", хозяин элеватора Сергей Петрович Куделин, готов был перегрызть глотку.
Однажды вечером, когда Витька строгал доски для новой калитки, во двор, рыча мотором, въехал новенький «Лексус». Из машины вышел не Куделин, а его супруга — Маргарита. В деревне её звали просто «Ритка-стерва». Высокая, крашеная блондинка, вся в золоте и с таким взглядом, будто всё вокруг — грязь под её туфлями.
— Нюра! — крикнула она, не выходя из-за машины, боясь поцарапать лак о ветки акации. — Выйди на разговор!
Тетка вышла, вытирая руки о фартук. Алена стояла тут же, у поленницы, и щурилась, как кошка.
— Чего тебе, Маргарита? — спокойно спросила Нюра. — Я тебе еще в прошлый четверг сказала: пай свой не продам. Хоть озолоти.
— Да кому ты нужна, старая? — Ритка нервно закурила тонкую сигарету. — Ты пойми, мы с Сергеем агрохолдинг строим. Ты своим клином нам всю карту режешь. Это бизнес, Нюр. Хватит жить прошлым. Продай, пока мы по-хорошему просим.
— По-хорошему? — Алена вдруг сделала шаг вперед. — А то что будет? Подожжешь?
Ритка перевела взгляд на девушку. Её лицо исказила гримаса брезгливости.
— А ты, венкоплетка, вообще молчи. Тебя никто не спрашивает. Ты у нас кто? Без роду, без племени. Приблуда. Скажи спасибо, что тебя тут земля носит.
У Витьки внутри что-то щелкнуло. Он отложил рубанок и вытер пот со лба.
— Женщина, — тихо, но так, что у самого мурашки по спине пошли, сказал он, — калитка открывается туда же, куда и заехали. Не задерживайтесь.
Ритка затушила сигарету о каблук и швырнула бычок в палисадник.
— Зря ты так, городской, — процедила она, глядя на Витьку. — Ты тут никто. Тётка твоя долго не протянет. А земля эта всё равно нашей будет. Понял?
Машина уехала, оставив за собой сизое облако выхлопа. Алена стояла бледная. Витька видел, как дрожат её пальцы. Он подошел и взял её за руку. Рука была ледяная, несмотря на жару.
— За что она тебя так? — спросил он.
— За правду, — Алена высвободила руку. — И за то, что я видела, как её муженек трезвый за руль не садится, а она его покрывает. И за то, что я не боюсь. Пойдем, Вить. Поможешь мне банки для меда перевернуть. Завтра Медовый Спас, а у нас ульи пустые. Вот смех-то.
Ночью Витька не спал. Он лежал в комнате матери и смотрел на её фотографию на комоде. Мать улыбалась, молодая, в ситцевом платье. Он думал об Алене. Откуда она взялась здесь? Почему работает в морге? Почему от одного её взгляда сердце начинает колотиться, как сумасшедшее?
Ответ он получил на следующий день. На Медовый Спас.
С утра баба Нюра пошла в церковь в соседнее село, велев им накрыть стол в саду. Алена пришла в легком льняном сарафане, и Витька впервые увидел, что она красива не дневной, усталой красотой, а какой-то неземной, хрупкой. Они вынесли старый тульский самовар, заварили смородиновый лист.
— Алена, — Витька наконец решился. — Почему ты с похоронными венками возишься? Ты же молодая.
Алена долго молчала, помешивая ложечкой мед в плошке. Мед был прошлогодний, засахарившийся, но пах одуряюще.
— Потому что я смерть обманываю, — вдруг сказала она, и голос её стал железным. — Я ее за хвост держу. Понимаешь? Когда я плету венок, я знаю, что он красивый. Что человека проводят достойно. Я в детдоме выросла, Вить. У меня никого не было. Когда твоя тётя Нюра меня умирать под забором нашла, я думала, всё, конец. А она выходила. И сказала: «Живи, Аленка, всем смертям назло». Вот я и живу. И работа моя — это не грязь, это правда. Мы все там будем. А вот такие, как Ритка, думают, что они бессмертные. За это я их и не люблю.
Витька смотрел на неё и чувствовал, как мир переворачивается. Лиза в своей стерильной квартире с аромасвечами казалась теперь ненастоящей, картонной. А здесь, в саду, где жужжат шмели, сидела живая женщина, которая не боялась говорить о смерти.
— Ален, — он накрыл её ладонь своей, — а давай уедем отсюда? В город? Я работу найду, квартиру снимем.
Она грустно усмехнулась и покачала головой:
— Я не могу, Вить. Мне нельзя. Я здесь на якоре. Ты думаешь, я просто так к бабе Нюре хожу? Я у неё в долгу. И этот долг — не деньгами пахнет.
— Что за долг?
Алена хотела ответить, но в этот момент на дороге послышался шум. Во двор, поднимая клубы пыли, влетела полицейская «Нива». Витька выскочил из-за стола. Из машины вылез участковый Коля, парень с вечно виноватым лицом, а за ним — Сергей Петрович Куделин собственной персоной. Красный, потный, в расстегнутой до пупа рубашке.
— Вот он! — заорал Куделин, тыча пальцем в Витьку. — Вот этот гаденыш мне зерно поджег! Бери его, Колян!
Витька опешил. Алена встала рядом, заслоняя его собой.
— Серега, ты с дуба рухнул? — крикнула она. — Какое зерно?
— Склад с посевной пшеницей! — Куделин брызгал слюной, его глаза налились кровью. — Там на полмиллиона элитного зерна! Пепел один! Кто мне за это заплатит? Эта дура старая, Нюрка, у которой мозгов нет, или ты, щенок?
— Доказательства? — холодно спросил Витька, хотя внутри всё похолодело. — Пожар — это уголовное дело.
— Доказательство — это твоя зажигалка! — Куделин швырнул в пыль пластиковую зажигалку «Cricket». — Колян, ты понял? Там, у склада, нашли. Я, Витька, всё про тебя знаю. Ты в городе таксистом был. Мы пробили. Ты по земле этой слюни пускаешь, чтобы наследство отжать. Вот и решил меня разорить, конкурент хренов.
Участковый мялся. Было видно, что ему не по себе.
— Виктор, придется проехать в отдел. Написано заявление. Хулиганство, порча имущества. Будешь сопротивляться — надену наручники.
И тут случилось то, чего Витька не ожидал. Алена засмеялась. Это был страшный, истерический смех. Она смеялась так громко, что Куделин попятился.
— Идиоты, — сказала она, отсмеявшись. — Какая зажигалка? Вы на дату посмотрите. Витька ночью со мной был. Всю ночь. В том самом сарае, где вы сено воруете, Куделин.
Витька замер. Участковый Коля покраснел, как помидор. Он переводил взгляд с Алены на Куделина, и в его глазах медленно загорался огонек понимания.
— Аленка... — прошептал Куделин, и его голос дрогнул впервые за всё время. — Ты врешь. Ты мстишь мне.
— За что? — Алена подошла к нему почти вплотную. — За то, что ты мой отец? Или за то, что ты мать мою в могилу загнал, а меня в детдом сдал? Ты думал, я не узнаю? Баба Нюра мне всё рассказала, когда твоя Ритка в прошлом году меня с крыльца спустила. Ты меня признавать не захотел, потому что жена у тебя породистая, а я «от шалавы». Но землю эту, — она ткнула пальцем в сторону поля, — землю Нюры ты не получишь. И моего парня ты не тронешь. Потому что я пойду в прокуратуру и расскажу, КТО на самом деле склад поджег, чтобы страховку получить. У тебя бизнес горит, папаша. Вот и поджег ты сам. А зажигалку Витьке в рюкзак подбросили, пока он у калитки возился. Я видела. Твоя Ритка постаралась.
Повисла тишина. Такая, что стало слышно, как падают переспелые яблоки в траве. Куделин побелел. Он понял, что просчитался. Участковый Коля, парень хоть и деревенский, но не дурак, понял главное — дело шьется белыми нитками.
— Сергей Петрович, — кашлянул Коля, — а давайте-ка мы с вами в отдел проедем. Сами. По-хорошему. И заявление ваше... перепишем. За дачу ложных показаний, знаете ли, статья.
Куделин рванул ворот рубашки и, не сказав больше ни слова, сел обратно в машину. Полицейская «Нива» уехала, увозя его прочь. Витька стоял, не в силах пошевелиться.
— Так ты... его дочь? — хрипло спросил он.
— Дочь без отца, — горько ответила Алена. — Это проклятие, а не родство. Прости, что втянула тебя. Я думала, они угомонятся. Но они решили тебя подставить. Думали, Нюра испугается и подпишет дарственную, чтобы тебя из тюрьмы вытащить. Вот и весь расклад. А я... я просто хотела тебя защитить. Ты единственный, кто посмотрел на меня не как на грязь под ногами.
Она заплакала. Впервые за всё время. Слезы текли по её острым скулам, и Витька, забыв обо всём, прижал её к себе. От неё пахло медом, воском и горькой полынью — запахом деревни Глухие Пруды.
— Я не уеду без тебя, — шептал он, зарывшись лицом в её волосы. — Слышишь? Хватит с меня города. Хватит Лиз. Я здесь останусь. Мы этот склад новый построим. Пчел заведем. У нас будет самый настоящий мед, Ален. Без горечи.
Вечером вернулась баба Нюра. Она выслушала сбивчивый рассказ, сидя на лавке и гладя серого кота. Потом вздохнула, перекрестилась и сказала странную фразу:
— Слава Богу. Лопнул гнойник-то. Я уж думала, не доживу.
Оказалось, старая знала всё. Знала, чья дочь Алена, и знала, что Куделин с женой пойдут на любую подлость. И выжидала. Как та самая старая гадюка, которая греется на солнышке, но укусит так, что мало не покажется.
Через месяц Витька и Алена расписались в сельсовете. Свидетелем был участковый Коля. Подарком молодым от бабы Нюры стала та самая земля за Медовым логом.
Когда они первый раз вышли на свой клин, Алена скинула туфли и пошла босиком по теплой, жирной земле. Витька смотрел на неё и улыбался. Он вспомнил Лизу, которая боялась испачкать лак на ногтях. И впервые за много лет выдохнул полной грудью.
— Вить! — крикнула Алена, оборачиваясь. В руках она держала пучок каких-то синих цветов. — Смотри, цикорий! Это к деньгам. И к счастью.
— Врешь, — засмеялся он.
— Я работаю с мертвыми, родной, — серьезно ответила она, и мурашки побежали у него по спине от этого контраста. — Я знаю цену жизни. И никогда не вру.
И Витька понял, что это и есть та самая правда, ради которой он проехал триста километров по пыльной дороге. Правда, которая пахнет цикорием, полынью и любовью. Настоящей, как деревенские похороны. И такой же вечной.