Я стояла в прихожей маминой квартиры в чёрной косынке и смотрела, как сестра снимает с крючка ключи. На связке висел брелок в виде кошачьей лапки, я подарила его маме на семидесятилетие, три года назад. Светлана положила ключи в сумку и щёлкнула застёжкой.
– Наташ, тебе же не нужно. Ты одна живёшь.
В квартире пахло валидолом и старыми обоями. На полу у двери стояли мои зимние сапоги, я в них шесть часов простояла на кладбище в феврале, при минус восьми. У стены Барсик в своей переноске, мамин кот, рыжий, толстый, испуганный.
Я посмотрела на сестру.
– Светик, мы вчера маму похоронили.
– Я знаю, Наташ. Поэтому и говорю, что надо решать сразу. У меня семья, ребёнок подросток, мы с Игорем десять лет трёшку снимаем. А тут целая квартира простаивает.
– Простаивает?
– Ну а как ещё назвать? Мама умерла, жить тут некому. Ты вон у себя в студии в Бутово, тебе нормально одной. А мне с Катей куда деваться?
Я не ответила. Барсик замяукал в переноске, а Светлана уже надевала пальто у двери.
– Кота возьмёшь? – спросила она с лестничной площадки.
– Возьму.
– Спасибо. У Игоря на шерсть аллергия.
Дверь захлопнулась. Я стояла в прихожей ещё минуты три и слушала, как стучат каблуки сестры по ступенькам вниз, на улицу, к её машине.
***
Мне сорок один. Бухгалтер на удалёнке, веду бухгалтерию четырёх маленьких фирм, живу в однушке студии в Бутово, которую сама купила в ипотеку и за двенадцать лет выплатила. Не замужем. Детей нет. Кошка была, но умерла прошлой весной, я тогда плакала три дня и сестре не сказала, потому что знала ответ: «ну и что, кошка же».
Светлана старше на три года. Салон красоты в центре, муж юрист, дочка Катя двенадцати лет, и они снимают трёшку на Ленинградке. Каждый второй разговор сестра сворачивает на одно: как же тесно, как же дорого, как бабке моей просто было. Бабкой она называла маму, сначала в шутку, потом просто.
Мама умерла внезапно. Сосуд лопнул, ночью, во сне, без боли. Соседка Валентина Петровна постучала утром кота покормить, как обычно, не открыли. Вызвала скорую, потом мне позвонила.
– Наташенька, мама твоя... приезжай скорее.
– Что случилось?
– Не знаю, я не открывала. Скорая едет. Приезжай.
Через два часа я уже была у мамы. Скорая ещё не уехала, врач оформлял документы. Светлана приехала к вечеру, когда самое тяжёлое сделали.
Хоронили в субботу. Поминки готовила я. Сестра плакала перед родственниками так, что чёрная тушь стекала по щекам, и тётка из Воронежа гладила её по плечу и тихо повторяла: «крепись, девочка». Меня тётка не гладила. Я стояла рядом и наливала всем кисель.
***
Дома у меня сел Барсик в коридоре и громко мяукнул. Голодный.
– Тише, рыжий. Я тоже устала.
Я положила сумку на пол и заплакала впервые за этот день. Не громко. Просто села на корточки и заплакала. Барсик подошёл и ткнулся лбом в моё колено, толстый, тёплый, мамин.
– Ты теперь со мной, котик.
Он мяукнул в ответ и пошёл искать еду.
***
В детстве мама говорила одно и то же. «Наташ, отдай Свете куклу, она младшая, ей обиднее». «Наташ, не ешь шоколадку, оставь Свете». «Наташ, поделись».
Я делилась. Куклы, шоколадки, новая юбка, велосипед. Потом комната, когда Светлана приехала из института на каникулы. Мама постелила сестре на моей кровати, а мне на раскладушке в кухне.
– Она же младшая, Наташ. Потерпи.
Я терпела. Привыкла так, что в институте, если общая печенька лежала на столе, я сама подходила к однокурсницам: «тебе точно не нужно, я могу взять?» Они смеялись и говорили, что я странная.
***
В двадцать пять Светлана вышла замуж за Игоря. Свадьба на восемьдесят человек в ресторане Лагуна, три месяца подготовки, флористы, фотограф, тамада.
– Наташ, ты же не замужем, у тебя времени море. Поможешь с организацией?
Я помогла. Договаривалась с рестораном, обзванивала гостей, составляла рассадку, ругалась с флористом, который привёз не те розы. На самой свадьбе разносила гостям лимонад и тамада сказал «свидетельница помогает», а свидетельницей была я.
Светлана в платье за двести тысяч обнимала Игоря и смеялась на фотографиях. В перерыве подошла, чмокнула меня в щёку.
– Спасибо, Наташка, ты лучшая.
«Лучшая». Я улыбнулась и пошла за второй бутылкой шампанского для соседнего стола.
***
Три года назад мама заболела. Сахар, давление, потом инсульт – маленький, но с последствиями. Левая рука плохо работала, ходила с палкой, забывала имена соседей.
Семейный совет собрался на кухне у Светланы. Игорь молчал и резал хлеб, Катя смотрела мультики в комнате, Светлана разливала чай.
– Слушай, Наташ. Ты ж без детей, у тебя есть время. А у меня салон, ребёнок, муж, я физически не могу к маме каждый день ездить, тебе ли не понять.
– А я могу?
– Ну ты же на удалёнке, график свободный. Никто над тобой не стоит, никто не дёргает.
– У меня четыре фирмы, Свет. И отчётный период раз в квартал.
– Не драматизируй. Маме нужна помощь, она единственная мать у нас. Ты что, отказываешься от родной матери?
Я не отказалась. Год ездила к маме через день. Лекарства, врачи, продукты, уборка, измерение давления, инъекции инсулина по ночам, когда плохо. Светлана появлялась на выходных с тортом, на час, фотографировалась с мамой для инстаграма и подписывала: «ухаживаю за мамой, как же я её люблю».
Я не комментировала. Барсика подкладывала маме на больную руку специально. Она смеялась, когда кот ложился и грел. И в эти секунды снова была похожа на ту маму, которой я её помнила.
***
После похорон прошла неделя. Я ходила на работу, кормила Барсика, спала плохо, по утрам глаза опухшие. Светлана не звонила, ни разу.
В пятницу вечером позвонила Валентина Петровна.
– Наташенька, ты как, держишься? Я тебя зачем беспокою, сестра твоя сегодня приезжала, машину у подъезда оставила. С грузчиками двумя.
– Когда именно?
– Часа в три дня. Я подумала, надо сказать. А ты в курсе, что она вещи возит?
– Сейчас от вас узнала. Спасибо, Валентина Петровна.
– Ну ладно. Приезжай, как сможешь, есть что рассказать.
На следующий день я поехала в мамину квартиру забрать кошачий лоток, миски, мешок корма. У меня был запасной ключ, мама дала ещё три года назад, когда болеть начала. Я тогда сказала Светлане, что у меня ключа нет, чтобы сестра не приезжала «брать на пару дней» бабушкин сервиз, который потом не возвращался.
Открыла дверь. В прихожей пахло чужой краской и пылью от старого ковра, который кто-то двигал. В зале стояли коробки штук двадцать, со скотчем, на каждой маркером подписано, в какую комнату. На кухне новый чайник, не мамин, белый, с дисплеем. На стене, где висела мамина фотография с папой, теперь пусто, только гвоздь торчал.
Я постояла минуту. Прошла в спальню.
Подстилка Барсика лежала под маминой кроватью, в углу, между ножками. Я наклонилась её достать, думала отдать в стирку и увидела под подстилкой край тетради. Школьной, в клеточку, с пожелтевшей обложкой.
Достала. На обложке маминым почерком, аккуратно: «Для Наташи». Я села на пол прямо в спальне и открыла.
***
«Наталья, если ты читаешь это – тогда, я уже умерла. Не плачь долго. Просто прочитай и сделай как я прошу.
Я знаю Светлану. Знаю её мужа. Знаю, как они вокруг квартиры ходят. Светка ещё в две тысячи двадцатом спросила, на кого квартира оформлена. Я тогда не ответила, а она перестала меня про это спрашивать. Я поняла – значит, уже всё для себя решила.
В январе этого года я ходила к нотариусу. Голубев Александр Петрович, контора на Маросейке, дом восемнадцать. Завещание на тебя. Полностью. Светлане отдельно я оставила бабушкин сервиз и кольцо, которое она просила. Больше ничего.
Сходи к нотариусу сама, без Светы. Она будет говорить, что мы вместе решали, не верь. Мы не решали. Решала я.
Не бойся её. Ты всё это заслужила. Я знаю, что ты для меня делала весь последний год, и я знаю, что Светка ничего не делала, кроме как в инстаграм фотки выкладывала. Я молчала всю жизнь, Наташа. Не молчи ты. Это не подло. Это справедливо.
Барсика береги. Он тебя любит больше, чем меня.
Мама».
Я перечитала три раза. Потом сложила тетрадь, убрала в сумку и вышла из квартиры. На лестничной площадке стояла Валентина Петровна, соседка из пятой квартиры, в халате, с пакетом мусора, явно ждала меня.
– Наташа, ты в курсе, что Светлана уже неделю вещи возит?
– В курсе теперь.
– А мать-то завещание оставляла. Я при ней свидетелем расписывалась в январе. Не знаю, говорила она тебе или нет.
– Сегодня узнала.
– Ну вот. Иди к нотариусу. Голубев его фамилия, контора на Маросейке.
– Знаю уже. Спасибо, Валентина Петровна.
Соседка кивнула и понизила голос.
– А ты знаешь, что мать твоя мне в декабре говорила?
– Что говорила?
– Что Светка её достала с этой квартирой. Приезжала и намекала, опять и опять. Мать мне жаловалась.
– Не знала.
– Так вот тебе и не говорила, потому что не хотела ссорить вас с сестрой. А мне говорила, потому что я с улицы, мне можно. Понимаешь?
– Понимаю.
– Сестра твоя вчера приходила с грузчиками. Я в дверях стояла, смотрела, она меня не видела. Сервиз бабушкин выносили. И коробку с кольцом. Это твоё, что ли, теперь?
– Это её, по завещанию. А остальное моё.
– Тогда поспеши, Наташ. А то она и твоё успеет вынести, если возможно будет.
***
В понедельник я была у Голубева. Контора маленькая, на четвёртом этаже без лифта, пахло кожаными папками и старым кофе. Нотариус – мужчина лет шестидесяти, с аккуратной бородой, в очках с тонкой оправой.
– Наталья Михайловна, проходите, садитесь. Соболезную вам.
– Спасибо.
– Завещание вашей матери у меня. Хотите ознакомиться?
Он достал из сейфа синюю папку и положил передо мной. Я взяла, открыла, прочитала. Мамина подпись, синие чернила, аккуратные буквы.
– Александр Петрович, скажите, моя сестра Светлана к вам приходила?
– Приходила. Через неделю после смерти Тамары Ивановны.
– Когда именно?
– В пятницу, я помню. Просила копию завещания.
– И вы дали?
– Конечно, она наследница по закону, имеет право знать. Но в завещании она не указана, кроме сервиза и кольца. Я ей это объяснил.
– А какая была реакция?
– Сказала, что вы сёстры и сами договоритесь.
«Сами договоритесь». Я провела ладонью по обложке папки и подняла глаза на нотариуса.
– Александр Петрович, можно мне ещё две заверенные копии?
– Зачем?
– На всякий случай. Знаете, как бывает.
– Знаю, – он кивнул. – Сделаю.
Через пятнадцать минут он принёс мне три аккуратные синие папки и протянул ещё визитку.
– Если что-то понадобится по процедуре, звоните. Тамара Ивановна была хорошим человеком. Всегда вежливая, всегда с тортиком приходила. Я её помнить буду.
Я поблагодарила и спустилась по лестнице. На улице шёл снег, и я долго стояла у подъезда, держа синие папки под мышкой.
***
Во вторник я позвонила Кате, племяннице. Двенадцать лет, шестой класс, разумная, тихая, не похожая на мать.
– Кать, привет. Это тётя Наташа.
– Привет.
– Как ты держишься?
– Нормально. По бабушке скучаю очень.
– Я тоже, Катюш. Очень скучаю.
– А Барсик у тебя?
– У меня. Лежит на подоконнике, греется на солнце.
– Хорошо. Бабушка бы очень рада была.
– Кать, скажи мне одну вещь. Ты в маминой новой квартире была?
– Какой новой?
– Бабушкиной. На Преображенке.
– А, да. Мы туда переезжаем в субботу. Мама уже мою комнату обоями обклеила, розовыми. Сказала, у меня теперь большая своя комната будет.
– А когда переезжаете точно?
– В субботу. У папы выходной, и грузчики наняты.
– Спасибо, Катюш.
– Тёть Наташ, а можно я к тебе летом приеду в гости? К Барсику.
– Можно. В любой момент, Катюш. И сейчас можно тоже.
– Я подумаю.
***
В среду я подготовила папку, не синюю нотариальную, а свою, рабочую. Копия завещания. Свидетельство Валентины Петровны – я попросила её написать от руки, что она присутствовала при подписании. Чеки на ремонт маминой квартиры за последние три года, который я оплачивала. Чеки на лекарства, на врачей, на сиделку, которую нанимала на месяц, когда мама совсем плохо себя чувствовала. Распечатки переводов в больницу.
В четверг я пошла к маминой квартире со своим ключом, в семь вечера. Знала, что Светлана с Игорем там, судя по словам Кати, ремонт у них был в разгаре.
Открыла дверь. В прихожей пахло свежей краской. В зале Светлана с валиком в руках, в старом халате, на полу газеты, на стене три полосы нового бежевого. Из кухни доносился стук, Игорь что-то прикручивал.
– Наташ? Ты как сюда попала?
– У меня ключ. Мама дала.
– Какой ключ? Ты же сказала, что у тебя нет.
– Я не говорила. Это ты сказала, что мне не нужно.
Светлана отложила валик и вытерла руки о халат. Из кухни вышел Игорь в спортивках, с гаечным ключом, увидел меня, кивнул, видно было, что неловко.
– Привет, Наташ.
– Привет.
– Что хотела?
Я положила папку на стол посреди зала, открыла её и достала верхний документ.
– Завещание мамы. Квартира оформлена на меня, полностью. Тебе сервиз и кольцо, их ты уже забрала.
Тишина. Светлана подошла к столу, открыла папку, начала читать. Игорь стоял в дверях кухни и смотрел в пол, на свои тапочки.
– Это какая-то ошибка, – сказала Светлана, не отрываясь от бумаги. – Мама не могла так поступить. Мы с ней всегда были близки, она бы со мной посоветовалась.
– Могла. Это её почерк, её подпись. Нотариус заверил в январе. И ты у него была две недели назад, он мне сказал сегодня утром.
– Я была, потому что я наследница по закону. А ты как узнала про нотариуса?
– Мама написала. В тетради, которая лежала под подстилкой у кота.
Светлана подняла глаза.
– Наташ, ну не драматизируй. Мы же сёстры. Давай нормально. Поделим как-то.
– Что поделим? Половину квартиры?
– Ну да, по справедливости. Я же тоже её дочь.
– Это так не работает. Мама ясно написала.
– А может она была не в себе? Может, давление подскочило, она и подписала что попало?
– У Голубева в январе была. Без давления, в трезвом уме.
– А кто докажет?
– Голубев докажет. Валентина Петровна тоже, она свидетелем расписывалась.
– А если в суд?
Игорь поднял голову и посмотрел на жену.
– Свет, не надо в суд.
– Тебя не спросили.
– Я юрист, Свет. Я тебе говорю, завещание чистое. Голубев работает двадцать лет, у него никаких ошибок не бывает никогда. И суд встанет на сторону документа. Ты только деньги потратишь и время.
– А моральная сторона?
– Какая моральная сторона, Свет? Ты у нотариуса через неделю после похорон была. Тебе мама что говорила? Что квартиру делить будем?
– Игорь, ты не понимаешь.
– Что Игорь? Ты мне про моральную сторону не рассказывай. Я с тобой десять лет живу, я тебя видел во всех видах.
Светлана повернулась к нему медленно.
– Ты на чьей стороне, Игорь?
– Ни на чьей. Я говорю как есть.
В этот момент из коридора вышла Катя и я не заметила, что она там стояла. В пижаме, с телефоном в руке, с растрёпанной косичкой.
– Мам.
– Кать, иди в комнату.
– Мам, ты же сама говорила, что Наташе не нужно. Я слышала. После похорон, в машине, ты Игорю говорила. Я сидела сзади.
Светлана резко обернулась к дочери.
– Кать, иди в комнату, я сказала тебе.
– А она говорит, что бабушка ей квартиру оставила. Стало быть, вы у неё забрали? Я хочу понять.
– Кать, это сложно, ты пока не разберёшься. Иди.
– Это не сложно, мам. Это очень просто.
Двенадцать лет. В пижаме. С телефоном.
Светлана не нашла что ответить. Игорь смотрел в пол. Катя стояла в дверях коридора и смотрела на мать долго, секунд десять. Потом ушла к себе.
***
В пятницу они вывозили коробки. Я не приходила. Игорь прислал смс: «Наташ, мы всё убрали, ключи под ковриком». Я приехала вечером в субботу, открыла дверь своим ключом. В пустой маминой квартире пахло известкой и пылью. Я внесла переноску, открыла дверцу, Барсик вышел осторожно, обнюхал прихожую и пошёл по комнатам, проверять каждый угол. В спальне он остановился у того места, где была подстилка, и громко мяукнул.
– Здесь, Барсик. Здесь.
Я положила новую подстилку, и он лёг. Я села рядом на пол и провела рукой по его рыжей спине. За окном начинало темнеть, у подъезда зажёгся фонарь.
***
Через неделю позвонила Светлана.
– Наташ, давай поговорим.
– Говори.
– Я погорячилась. У меня просто истерика была после похорон. Давай нормально.
– Нормально это как?
– Ну, по-семейному. Может, ты мне комнату сдашь? Хотя бы пока мы новую снимем. У нас же договорённость с агентом сорвалась, мы теперь до лета без жилья.
– Нет, Свет.
– Что нет?
– Не сдам.
– Ну Наташ, мы же сёстры.
– Сёстры это когда не забирают ключи в день похорон.
– Я же не специально, Наташ. Мне правда казалось, что тебе не нужно.
– Светик. Ты приходила к нотариусу через неделю после смерти мамы. Узнавала, на кого квартира оформлена. Ты знала. Просто думала, я не узнаю, потому что я всю жизнь не знала ничего и всё отдавала.
– Это неправда.
– Правда. Голубев сам мне рассказал. И тетрадь у меня. Мамина.
– Какая тетрадь?
– В клеточку. С её записями. Про папино кольцо, про пятьдесят тысяч, про всё.
Тишина в трубке. Долгая.
– Наташ, не делай этого.
– Чего не делать?
– Не отворачивайся. Я твоя сестра.
– Кате привет передай, – сказала я и положила трубку.
***
В тетради маминой было ещё несколько страниц. Я дочитала их вечером в кресле, где мама всегда вязала, с Барсиком на коленях. Кот урчал, и мне было слышно его урчание сквозь страницы.
Мама писала про папу, который умер двадцать лет назад. Про то, как Светлана в восемнадцать лет потеряла его кольцо, а потом обвинила меня. Про то, как мама нашла кольцо у Светланы в шкатулке через полгода и ничего никому не сказала. Про то, как Светлана взяла у мамы пятьдесят тысяч на срочные дела и не вернула, а через месяц купила сумку дорогую. Про то, как сестра уговаривала маму прописать её мужа Игоря в эту квартиру, «на всякий случай, для подстраховки».
«Я молчала всю жизнь, Наташа. Не молчи ты. Это не подло. Это справедливо. Мне жаль, что я так поздно поняла».
Я закрыла тетрадь и провела ладонью по обложке. За окном было совсем темно, фонарь у подъезда мигал, Барсик урчал на коленях. На стене за моей спиной снова висела мамина фотография с папой, я повесила её обратно вчера вечером, на тот же гвоздь.
***
Ключи от маминой квартиры теперь у меня. Сестра больше не приходит. А мне больше не нужно ничего отдавать.