Татьяна приехала на дачу в воскресенье, около полудня. Вылезла из электрички на Раменском, вагон оказался первый, пришлось тащить сумки по всему перрону. На остановке уже подходил нужный автобус. Успела.
До посёлка ехала двадцать минут. Смотрела в окно. За стеклом плыли дачные заборы, огороды, покосившиеся теплицы. Всё как было. Всё как в детстве, когда они с мамой ехали сюда каждое лето, а папа подтягивался в пятницу вечером с портфелем, набитым газетами и докторской колбасой.
Три года не была.
Калитку открыла с трудом, перекосилась, надо будет подтянуть. Поставила сумки на крыльцо, огляделась.
Дача была такой, какой она её оставила. Трава по колено у забора. Смородина у сарая, разрослась вширь, уже лезет к соседям. Бочка с дождевой водой под желобом, и ряска поверху, зелёная. Три яблони вдоль левого забора, с теми же скрюченными ветками, которые она помнит с детства (и никак до них не доходят руки, ни у неё, ни тогда у папы).
Ну вот. Приехала.
— Хозяйка! Хозяйка приехала, вот радость-то!
Голос был из-за правого забора. Татьяна обернулась.
Через штакетник смотрела небольшая женщина в цветастом платке, мелкое лицо, улыбается. В синем полосатом халате, в старых резиновых шлёпках.
— Здравствуйте, — сказала Татьяна.
— Зинаида Павловна, напоминаю — соседка ваша, с правой стороны! Три года вас не было, я думала, продадите уже.
Татьяна помнила её смутно, пожилая соседка с мужем, они всегда сажали картошку в дальнем углу. Муж был высокий, молчаливый.
— Помню, конечно. Как поживаете?
— Да живу, — сказала Зинаида Павловна, не уточняя.
К вечеру Татьяна разобрала вещи, открыла все окна, поставила чайник. Дача пахла старыми досками, немного землёй, немного закрытым пространством, которое давно не проветривали. Запах был не плохой. Просто забытый.
Она сидела с чашкой на крыльце и смотрела в сад. Солнце уходило за дальние яблони. Лягушки у пруда через дорогу уже начинали своё. Петух за двумя участками орал без всякого расписания.
Тихо было. По-настоящему тихо.
Татьяна подумала: зря не приезжала. Надо было раньше. После развода всё казалось, зачем одной, и дачу бросила вместе с половиной жизни. А оказывается, вот, сидишь, и хорошо.
Утром, в понедельник, она взялась за огород. Прополола грядки, обрезала смородину, много отросло лишнего. Яблони надо бы тоже посмотреть, угловая что-то подсыхает с краю. Жарило уже с десяти. Пот щипал глаза. Хорошо.
Около двенадцати в воротах поскреблись.
— Танечка, не дадите ведёрко? Своё куда-то запрятала — второй час ищу.
Зинаида Павловна стояла у ворот с виноватым видом. Ведро нашлось быстро. Татьяна вынесла.
— Вот спасибо вам, — сказала соседка и взяла его. А потом как-то задержалась. — Жара-то сегодня, а? В городе, наверное, совсем невыносимо. У вас тут скважина или водопровод?
— Скважина, — сказала Татьяна.
— Вот и у нас скважина. Хорошая вода, правда. Петя в две тысячи девятом ставил — так до сих пор прекрасно работает.
Разговор про скважину потянул за собой разговор про насос, потом про жару, потом про помидоры, которые в такую жару не хотят завязываться. Минут через двадцать Зинаида Павловна спохватилась, поблагодарила ещё раз и ушла с ведром.
Татьяна вернулась к грядкам.
Во вторник Зинаида Павловна пришла за садовыми ножницами.
— Мои куда-то делись. Может, в подвале, я не разобралась ещё. Не одолжите на часок?
Ножницы нашлись в сарае, на полке за банками. Татьяна вынесла. Зинаида Павловна взяла, и пошла смотреть, как Татьяна почистила смородину.
— Ой, хорошо как вы её почистили! Молодец. А угловую яблоню-то видели — сохнет ведь. Вы не знаете, почему?
— Не знаю, — сказала Татьяна.
— И мы не знали. Петя хотел в этом году заняться, не успел. Ну, может, ещё можно что-то сделать.
Татьяна предложила чаю, ну как не предложить. Зинаида Павловна осталась, вышли на крыльцо. Просидели до трёх, Зинаида Павловна рассказывала про соседа через дорогу (сдаёт участок, там теперь какие-то шумят по ночам), про Магнит у ворот посёлка (открыли в прошлом году, очень удобно, хлеб свежий), про огурцы (в этом году не идут, говорят, надо на Луну смотреть, но Зинаида Павловна в это не верила).
Татьяна слушала, кивала, подливала чай.
После она мыла чашки и думала: вот, приехала отдыхать.
В среду утром Татьяна взяла книжку, детектив, начатый ещё в апреле, и вышла на крыльцо. Поставила рядом чайник, устроилась поудобнее.
Книжка была хорошая. Наконец-то дойдёт до третьей главы.
Она дошла до второй.
В ворота постучали.
На этот раз у Зинаиды Павловны были пирожки. В старом полотенце, с вышитыми петухами, тёплые ещё. Пахло капустой.
— Напекла вот, — сказала соседка. — Одной-то много, думаю, соседке занесу.
Татьяна смотрела на пирожки. Потом на Зинаиду Павловну. Потом снова на пирожки.
Ну вот.
— Зинаида Павловна, — сказала она. — Мы уже четвёртый раз за три дня.
— Ну и что, — сказала Зинаида Павловна.
— Я приехала отдохнуть. Побыть тихо немного. Вы же понимаете.
— Понимаю, конечно, — сказала соседка. — Понимаю.
Помолчала. Смотрела куда-то мимо Татьяны, на яблони.
— Просто Петя мой в декабре умер.
Татьяна подняла глаза.
Зинаида Павловна всё так же держала пирожки, двумя руками, аккуратно. Голос был спокойный, но как-то ровный, таким голосом говорят о том, к чему уже привыкли. Точнее, не привыкли, а научились произносить вслух.
— Я с апреля здесь одна. Сын в Краснодаре — звонит раз в неделю. Внучке три года, жарко у них, не едут. Соседи справа только летом приезжают — так там молодые, им не до меня. Вот и хожу к вам. За ведром, — она чуть усмехнулась. — За ножницами.
Татьяна ничего не сказала.
За яблонями пела птица, громко, не останавливаясь. Там, у забора, пахло нагретой смородиной.
— Возьмите пирожки, — сказала Зинаида Павловна. — Вам не обязательно со мной разговаривать, если некогда. Правда. Я понимаю.
Татьяна взяла пирожки. Полотенце было тёплым, того особенного тепла, которое только от свежей выпечки.
— Зайдёте на чай? — сказала она.
Они сидели на крыльце долго. Дольше, чем вчера.
Зинаида Павловна рассказывала про Петю. Инженер-механик, спокойный, дачу строил сам, тридцать лет в этом участке. Первую яблоню посадил в восемьдесят шестом, угловую, в девяносто третьем (а вот та и сохнет теперь, жалко). Картошку любил, каждый год, обязательно, хоть три сотки, но своя картошка.
— А я говорила — зачем, в магазине есть. А он говорит — своя другая. Ну и правда другая, конечно.
— Правда другая, — согласилась Татьяна.
— Вы тоже сажаете?
— Нет. Руки не доходили всё.
— Ну и ладно, — сказала Зинаида Павловна. — Зачем, если не хочется. Это не обязательно.
Она говорила легко, без нажима, не жаловалась и не требовала сочувствия, просто рассказывала. Про сына Игоря, хороший мальчик, просто далеко, у него там своя жизнь, ну так и должно быть. Про внучку Дашу, рыжая, смешная, говорит «ба» вместо «баба», три года ведь. Про то, что декабрь был тяжёлый, а потом апрель пришёл, она собралась и поехала на дачу. Здесь легче как-то. Привычнее.
— Вы хорошо сделали, что приехали, — сказала Татьяна.
— И вы хорошо сделали, — сказала Зинаида Павловна. — Три года — это много. Жалко дачу бросать.
Татьяна поставила ещё чайник. Принесла печенье, нашла в сумке, взяла в дорогу. Зинаида Павловна взяла одно, потом ещё одно, потом сказала:
— А вы давно развелись?
Татьяна чуть замешкалась.
— Три года, — сказала она. — Как раз тогда и перестала сюда ездить.
— Бывает, — сказала Зинаида Павловна просто. — Всяко бывает.
И больше ничего не спросила. Это было хорошо.
Около шести соседка засобиралась.
— Спасибо вам, — сказала она. — Поговорили хоть. А то я смотрю телевизор, смотрю — ну сколько же можно. Уже знаю всё наперёд.
— Приходите, — сказала Татьяна.
Сказала, и удивилась сама. Но, правда, пусть приходит.
Зинаида Павловна кивнула, взяла своё полотенце и пошла к калитке. Маленькая, в синем халате, в шлёпках. Шла чуть наклонившись вперёд, как ходят люди, которые много лет что-то полют и сажают, и эта поза уже стала их обычной.
Татьяна смотрела ей вслед.
Солнце зашло. Стало прохладнее, не намного, но чувствовалось.
Татьяна сидела на крыльце. Лягушки у пруда завели вечернее своё. Петух наконец замолчал. Сверчок откуда-то начал, поздновато в этом году, кажется, или это ей кажется.
Она взяла телефон, просто посмотреть время.
Увидела, что последний звонок маме был четырнадцать дней назад.
Четырнадцать.
Татьяна сидела с этим. Мама живёт в Выхино, в пяти остановках, позвонить можно в любой момент. Звонила бы, если что-то случилось. Наверное. Почти наверное. В пятницу бы позвонила.
Она нажала вызов.
Пока шли гудки, смотрела на угловую яблоню. Та и правда немного сохнет с края, вот эта ветка, крайняя. Надо было раньше заметить. Может, Зинаида Павловна знает, что с этим делать. Петя ведь разбирался.
— Танечка? — сказала мама в трубке. — Ты откуда звонишь?
— С дачи, — сказала Татьяна. — Приехала вот.
— С дачи! — мама засмеялась. — Наконец-то. Ну как там?
— Хорошо, — сказала Татьяна. — Яблони вот смотрю.
Бывает ли такое, злишься на человека, хочешь чтобы отстал, а потом слышишь одну фразу, и переворачивается всё? Я бы, честно, сначала не поняла тоже. Если узнали что-то своё, подписывайтесь: я пишу про то, что случается рядом, у забора, в электричке, на кухне, и что обычно не пересказывают вслух.