– Зинаида Павловна, а можно я шторы перевешу? Эти какие-то тяжёлые.
Она стояла в дверях моей спальни. Одиннадцать часов утра, первый день. Чемодан ещё не разобран, а шторы уже мешают.
Я посмотрела на Нину. Тонкие пальцы с длинными ногтями, на каждом – рисунок. Бабочки. Яркие, аккуратные. Я бы на такие ногти тратить время не стала, но чужая жизнь – чужое дело.
– Живите пока так, – сказала я. – Обживётесь – посмотрим.
Ростислав стоял за ней. Мой сын. Тридцать четыре года, широкие плечи. При жене почему-то всегда на полшага сзади.
– Мам, мы на месяц. Ремонт закончат – уедем. Ты нас и не заметишь.
Не заметишь. Двушка, сорок один метр. Кухня – шесть. Я в этой квартире девять лет одна. После развода осталась здесь, сама сделала ремонт, сама покрасила стены, сама повесила те самые шторы. Мне шестьдесят два, и я ни разу никого не просила помочь.
А тут – на месяц. Ладно. Сын. Куда денешься.
Я показала им вторую комнату. Диван раскладной, шкаф, тумбочка. Нина осмотрела всё с таким лицом, будто ей предложили ночевать в сарае.
– А постельное у вас есть чистое? – спросила она.
У меня всё чистое. Я стираю каждую неделю. Но промолчала. Достала из шкафа комплект – новый, в упаковке. Берегла для гостей.
– Вот, – протянула. – Располагайтесь.
Ростислав взял, кивнул. Нина повертела в руках.
– Это хлопок? Я на хлопке не сплю, у меня кожа реагирует.
– Другого нет, – сказала я. – Магазин за углом.
***
На второй день Нина вымыла полы. Я пришла с рынка – пол мокрый, мебель сдвинута, коврик из прихожей висит на перилах балкона.
– Я решила помочь, – сказала она. – Освоилась немножко.
Вроде бы и хорошо. Не сидят нахлебниками, помогают. Но что-то царапнуло. Не сам факт – а то, как она это сделала. Не спросив. Не предупредив. Гостья моет полы в чужой квартире, пока хозяйки нет дома. И мебель двигает. И коврик снимает. Тумбочку у входа передвинула на другую сторону – видимо, мешала.
Мне было бы проще, если бы они просто жили. Тихо. Как гости. Спали, ели, уходили по делам. Я бы им и суп сварила, и постирала – не жалко. Но Нина не умела быть гостем. Она с первого дня обживалась так, будто квартиру ей сдали. А я тут – часть обстановки. Которую тоже можно переставить.
На третий день я вернулась с рынка и не нашла свои тапки. Вязаные, синие, с белой полоской. Мама связала. Подошва уже стёрлась, а я всё равно носила. Других не хотела.
– Нина, ты тапки мои не видела?
Она сидела в гостиной. То есть – в комнате, которую я называла гостиной, а она уже называла «наша комната». На диване – её плед. На подоконнике – её свечка. Пахло ванилью. На полке, где стояли мои книги, лежали её журналы. Веером.
– Какие тапки? А, синие? Я в кладовку убрала. Они пол пачкают, подошва крошится. Я вам новые купила, вон, у двери.
У двери стояли тапки. Серые. Резиновые. С биркой.
Я открыла кладовку. Мои – на верхней полке, за банками. Достала. Поставила у двери. Серые убрала в пакет.
– Я свои поношу, – сказала я. – Спасибо.
Нина посмотрела на меня так, будто я капризный ребёнок.
– Как хотите.
Вечером я заметила, что с холодильника пропали магниты. Мои – из каждого города, куда ездила. Девять лет собирала. Вместо них на дверце висел список продуктов, написанный почерком Нины. Аккуратный, с подчёркиваниями.
Магниты нашла в пакете под раковиной. Повесила обратно. Список сняла. Положила Нине на тумбочку.
На четвёртый день пропал мой чайник. Обычный, эмалированный, со свистком. Стоял на плите девять лет.
– Я его в шкаф убрала, – сказала Нина. – Мы электрический привезли. Удобнее.
На столе стоял новый чайник. Белый, с подсветкой.
Я достала свой из шкафа. Поставила на плиту. Включила конфорку.
Нина стояла в дверях кухни.
– Зинаида Павловна, ну зачем два чайника?
– Затем, что кухня моя, – ответила я. – И чайник мой.
Ростислав был в комнате. Слышал через стенку. Промолчал.
Ночью я лежала и думала. Три дня. Тапки убрала. Чайник спрятала. Магниты сняла. Коврик вынесла. Книги задвинула за журналы. По одной вещи. Тихо, вежливо. «Я же для вас стараюсь, Зинаида Павловна». А квартира потихоньку перестаёт быть моей.
На пятый день я пришла домой и увидела, что на балконе больше нет моих цветов. Герань, фиалки, кактус – ему тридцать лет, между прочим. Всё стояло в ящике на полу в прихожей. Земля просыпалась на линолеум.
– Там сушилка теперь, – объяснила Нина. – Бельё негде вешать.
На балконе висела её складная сушилка. Три яруса. С белья капало на пол.
Я сняла сушилку с крючков, сложила, поставила к стене в прихожей. Перенесла цветы обратно. Протёрла пол.
– Ростислав, – позвала Нина из комнаты. – Скажи маме, что бельё важнее кактусов.
Ростислав вышел. Посмотрел на меня, посмотрел на балкон.
– Мам, может, кактус на кухню?
– Нет, – сказала я. – Кактус стоит на этом балконе столько же, сколько ты живёшь на свете. И он там останется. А бельё можно сушить в ванной на верёвке, как все нормальные люди.
– Ну мам –
– Ростислав. Вы у меня в гостях. На месяц. Я вам рада. Но гости не переставляют хозяйке цветы и не развешивают своё бельё на её балконе. Договорились?
Он кивнул. Ушёл. Нина промолчала. Но я слышала, как она что-то бормотала в комнате – себе, тихо, зло.
На шестой день Нина переставила мою обувь. Все три пары с полки в прихожей – в пакет, за дверь кладовки. На полке стояла её обувь и обувь Ростислава.
Я достала свою. Поставила обратно. Нинину – в пакет.
Через час – опять её на полке, моя в пакете.
Достала. Поставила. В третий раз.
К вечеру – снова.
Это было уже не про обувь. Это было – кто тут хозяин.
Я поставила свои туфли на полку. В четвёртый раз. Вышла к Нине.
– Нина, я тебе один раз скажу. Ещё раз тронешь мою обувь – я твою выставлю за дверь. Не в кладовку. За дверь.
– Я хотела, чтобы всем хватило места, – сказала она. – Полка маленькая.
– Полка моя. И места на ней хватает. Мне.
***
На седьмой день Нина зашла ко мне в комнату. Без стука. Я переодевалась.
– Ой, простите.
– Стучать надо, – сказала я.
Вечером она села рядом со мной на кухне. Голос ровный. Деловой.
– Зинаида Павловна, я хотела предложить. Нам бы с Ростиславом вторую комнату занять. Вдвоём на одном диване тесно, он вертится, я не высыпаюсь. А вам на кухне даже удобнее – тут светлее, тише, и диванчик мягкий.
Я поставила чашку на стол. Медленно.
– Нина, ты предлагаешь мне спать на кухне. В моей квартире.
– Ну, мы же на месяц, – она пожала плечами. – А если вам неудобно на кухне, мы можем местами поменяться – вы в маленькую, мы в вашу.
– В мою спальню.
– Ну, временно. Пока ремонт.
– А почему не вы на кухню, раз уж вам тут «удобнее»?
Нина моргнула. Этот вариант она, видимо, не рассматривала.
– Ну, мам, – раздался голос Ростислава из коридора. – Она же просто спросила.
Я посмотрела на сына. Стоит в дверях.
– Ростислав, это моя квартира. Я сплю в своей спальне. Если вам вдвоём тесно – снимите комнату. Или купите надувной матрас.
Тишина.
Нина встала. Ушла в комнату. Закрыла дверь.
Я сидела на кухне одна. Обидно было. Не за себя – за сына. Стоит и молчит. Не сказал ей: «Это мамин дом, мы гости». Просто стоит.
За стенкой раздался голос Нины. Тихий, злой. Не слова – интонация. Упрёк. Потом тишина. Потом скрип дивана, будто кто-то лёг и отвернулся к стене.
Я помыла чашку. Выключила свет.
***
На восьмой день Нина развесила в ванной свои полотенца. Три штуки. Мои два – сунула в стиральную машину. Они были чистые. Я повесила их утром.
Достала. Повесила. Её – сложила стопкой на стиральной машине.
Нина увидела. Хлопнула дверью ванной.
Через час я вышла в подъезд – вынести мусор. У мусоропровода стояла Римма. Соседка по площадке. Шестьдесят три, острый язык, добрые глаза.
– Зин, как живёшь с гостями?
– Живу, – сказала я.
– Слушай, я тебе скажу одну вещь. Может, и не моё дело, но скажу. У Нины твоей первый муж был, знаешь?
– Знаю, разведена.
– Так вот. У первого мужа мать была, Валентина. Нина у них жила полгода, пока квартиру ждали. Валентина эта – тихая женщина, мухи не обидит. Через полгода сама съехала. К сестре переехала. Из собственной квартиры. Знаешь, почему?
– Почему?
– Потому что Нина ей дышать не давала. Всё переставила, всё переделала, а потом начала ей объяснять, как правильно жить. Валентина и не выдержала. Собрала вещи и ушла.
Я слушала. На площадке было прохладно, пахло влажной побелкой.
– Рим, откуда ты знаешь?
– Валентина – двоюродная сестра Людки с пятого этажа. Людка мне рассказала, когда увидела Нину у тебя в подъезде. Говорит – «Ой, я эту девочку знаю, ой, передай Зинаиде, пусть держит ухо востро».
Я кивнула.
– Спасибо, Рим.
– Ты только не молчи, Зин. Ты не Валентина. Я тебя знаю – ты характер имеешь. Вот и покажи его.
Вечером я шла мимо ванной. Нина разговаривала по телефону. Вода шумела, но слова пробивались.
– Прораб сказал – минимум два месяца, трубы менять. Ну и ладно, тут хоть за жильё платить не надо. Квартира маленькая, зато бесплатно.
Два месяца. Они говорили – месяц. А на деле – два. И «бесплатно» – вот что ей важно.
Я прошла мимо. Ничего не сказала. Но запомнила.
***
На девятый день Нина привела подругу. Без предупреждения. Я была на кухне, в домашнем халате.
– Зинаида Павловна, это Лера, моя подруга. Мы в комнате посидим.
Они ушли в гостиную. Через стенку я слышала смех, голоса. Потом Лера вышла в ванную. Проходя мимо кухни, окинула взглядом – кухню, не меня. Но я всё равно почувствовала себя лишней. В своём доме.
Когда Лера уходила, я стояла в прихожей. Не специально – шла из ванной.
– Ну ты молодец, что порядок навела, – сказала Лера Нине негромко, уже у двери. – А то тут было, наверное, запущенно.
Запущенно. У меня. У женщины, которая моет полы через день и гладит постельное.
Нина ничего не ответила. Но и не поправила.
Дверь за Лерой закрылась. Я вышла в коридор.
– Нина.
Она обернулась.
– В следующий раз, когда хочешь кого-то привести – скажи мне заранее. Это не твоя квартира. Это мой дом.
– Лера просто на минутку зашла –
– На минутку – это когда в дверях постояла. А сидеть час в чужой квартире – это в гости. А в гости – с разрешения хозяйки.
Нина отвернулась. Ушла в комнату.
На десятый день Нина привинтила на входную дверь цепочку. Я пришла из магазина – на косяке новая скоба, блестит.
– Для безопасности, – сказала она. – Мне так спокойнее.
Район тихий. Девять лет живу – ни одной кражи.
– Нина, ты дырки просверлила в моём косяке.
– Ну, это же для всех. Вам тоже спокойнее будет.
Мне. Спокойнее. В моей квартире. Где чужая женщина без спроса дырявит мою дверь.
Я взяла отвёртку. Сняла цепочку. Положила Нине на кровать.
– Хочешь цепочку – повесишь в своей квартире. Когда она будет.
Нина покраснела. Краска пошла по шее вверх, пятнами.
– Ростислав! – крикнула она. – Ростислав!
Он вышел из ванной. Увидел цепочку на кровати.
– Мам, ну зачем –
– Ростислав, – я сказала это тихо, – ты мне сын. Но если ты сейчас спросишь «зачем ты» вместо «зачем она» – мне станет очень грустно.
Он замолчал. Ушёл курить на балкон.
А Нина осталась в комнате. Я слышала, как она набирает кому-то сообщение – быстро, зло.
Вечером, когда все легли, я вышла на балкон. Кактус стоял на месте. Герань цвела. Внизу горел фонарь.
Мой балкон. Мои цветы.
Но в квартире за моей спиной жили двое людей, которые с каждым днём всё меньше считали это моим.
***
На одиннадцатый день я встала в шесть утра. По привычке – ноги на пол, тапки.
Тапок не было.
Посмотрела под кровать. Нет. В кладовке – нет. В коридоре стоят серые, резиновые. Мои синие – пропали.
Я открыла входную дверь.
Мои тапки стояли на коврике в подъезде. На бетонном полу, за порогом.
Мамины тапки. Синие, с белой полоской. Она связала их, когда ей было семьдесят четыре. Через год её не стало.
Я стояла босиком на пороге и смотрела на них. Пальцы ног – холодные. Бетон шершавый, утренний.
Подняла. Подошва влажная – пол в подъезде мыли вечером.
Зашла. Тихо.
Нина сидела на кухне. Пила кофе.
– Доброе утро, Зинаида Павловна.
Я положила тапки на стол. Мокрые. Синие. Рядом с её чашкой.
Нина посмотрела на тапки. Потом на меня.
– Зачем вы –
– Ты вынесла их за дверь, – сказала я.
– Я прихожую убирала, они мешали –
– Мамины тапки. За дверь.
Нина отодвинула чашку.
– Я не знала, что они для вас важные. Вы же раньше не говорили.
– А я и не должна объяснять в своём доме, почему мои вещи стоят на своих местах. Это ты – гостья. Ты объясняй, зачем трогаешь чужое.
– Ростислав! – крикнула она.
Он вышел. Заспанный.
– Что случилось?
– Посмотри на стол, – сказала я.
Он посмотрел. Тапки. Мокрые, на клеёнке.
– Это бабушкины?
– Да. Твоя жена вынесла их в подъезд.
Он повернулся к Нине.
– Нина, зачем?
– Я убирала! Они грязные были, я хотела вытряхнуть –
– Вытряхнуть. В подъезд. Не сказав мне.
Я стояла и смотрела на них обоих.
– Ростислав, сядь. Послушай.
Он сел. Нина осталась стоять, прижалась спиной к холодильнику.
– За одиннадцать дней в моей квартире – я ни разу не услышала от тебя слов «это мамин дом». Ни разу. Она убирает мои вещи – ты молчишь. Она предлагает мне спать на кухне – ты говоришь «она просто спросила». Она дырявит мне дверь – ты уходишь курить. Она приводит подругу, которая говорит «тут запущенно» – ты не слышишь. Одиннадцать дней.
Ростислав смотрел на свои руки.
– И ещё одно. Вы сказали – месяц. А ремонт – два месяца. Нина это знала. Она прорабу по телефону говорила – «трубы менять, минимум два месяца, зато бесплатно». Я слышала. Не подслушивала – шла мимо ванной в своей квартире.
Ростислав поднял голову. Посмотрел на жену.
– Два месяца? Ты мне говорила – четыре недели.
– Прораб перезвонил, там изменилось, я хотела тебе сказать –
– Но не сказала.
Тишина.
Я вышла в коридор. Достала из шкафа две сумки – те самые, с которыми они приехали.
Вернулась. Поставила перед Ниной.
– Собирайтесь.
– Мам! – Ростислав вскочил. – Мы же одиннадцать дней всего!
– Именно. Одиннадцать. И каждый день – одно и то же. Тебе тридцать четыре, ей двадцать девять. Вы взрослые люди. Снимите квартиру.
– У нас нет денег!
– Найдите. Одолжите. Договоритесь. Но здесь – всё. Я не буду искать свои тапки за дверью. Не буду объяснять, почему мой чайник стоит на моей плите. И не буду доказывать, что это мой дом.
Нина молчала. Потом встала. Ушла в комнату. Начала собирать вещи. Хлопали ящики, шуршала одежда.
Ростислав стоял на кухне. Руки вдоль тела, плечи опущены.
– Мам, ты серьёзно?
– Ростислав, я тебя люблю. Ты мой сын. Но мне шестьдесят два. Я девять лет живу одна, и мне хорошо. Мне хорошо, когда мои тапки стоят у двери, а не в подъезде. Когда мой чайник на плите, а не в шкафу. Когда мои цветы на балконе, а не на полу. И я это менять не собираюсь. Ни на месяц, ни на два.
Он сел на табуретку. Помолчал. Потом сказал:
– Ты могла бы просто поговорить с ней. Объяснить.
– Я объясняла. Каждый день. А она каждый день делала то же самое. И ты каждый день молчал.
Он посмотрел на меня. И я увидела – он понимает. Знает, что я права. Но сказать не может. Потому что потом ему с Ниной ехать в одной машине, спать на одном диване и жить в одной квартире. А со мной он может позволить себе промолчать – потому что я мать. Я пойму.
Я и поняла.
Он ушёл собираться.
Через сорок минут они стояли в прихожей. Две сумки, пакет, электрический чайник в коробке. Складная сушилка.
Нина смотрела в пол.
Ростислав смотрел на меня. В глазах – обида и растерянность.
– Я позвоню, – сказал он.
– Когда будешь готов – позвони, – ответила я.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре. Тихо. Холодильник гудел.
В прихожей остался запах её духов. Сладковатый, навязчивый. Через пару часов выветрится.
Подняла тапки со стола. Вытерла подошву. Надела на ноги.
Прошлась по квартире. Спальня – моя. Подушка, тумбочка – всё на месте. Вторая комната – пустая, пахнет ванилью. На подоконнике – белый круг от свечки. Провела пальцем – воск. Потом отмою. Балкон – кактус, герань, фиалки. Тихо.
Включила чайник. Со свистком. Поставила на конфорку.
Свисток запел через три минуты. Знакомый, привычный.
Налила себе чай. На столе ещё стояла чашка – Нина не допила кофе. Я вылила его в раковину. Помыла чашку. Убрала в шкаф.
Сын ушёл. С сумками. Через ту самую дверь, в которую я его вносила, когда ему было три дня.
Это не было радостью. Но было – правильно. Как правильно бывает, когда наконец выдёргиваешь занозу. Больно и легко одновременно.
***
Прошло три недели. Ростислав не звонит.
Ни разу за три недели.
Римма говорит – он заезжал к Людке с пятого, забирал какую-то вещь Нины. С Людкой поздоровался, про меня не спросил.
Я не звоню ему тоже. Не потому что не хочу. Считаю, что первым должен он.
Я знаю, что они сняли комнату – Лев Борисович видел их на остановке с пакетами. Значит, деньги нашлись. Или Нина нашла. Она умеет находить – чужие квартиры, чужие полки, чужие места. Теперь пусть найдёт своё.
Тапки стоят у двери. Синие. С белой полоской. На своём месте.
Кактус на балконе зацвёл – впервые за три года. Маленький жёлтый цветок, похожий на звезду.
Я сплю в своей комнате. Пью чай из своего чайника.
Иногда вечером выхожу на балкон и стою. Смотрю на фонарь. Думаю – позвонит или нет. И понимаю, что если не позвонит – это тоже ответ. Не мне – себе.