– Либо он живёт здесь, либо я ухожу. С ним.
Ева стояла в прихожей. Куртка нараспашку, в глазах – слёзы и упрямство. За её спиной – парень. Высокий, худой, чёлка до бровей. Рюкзак на плече, кроссовки не снял.
Мне пятьдесят три года. Девять лет живу с дочерью одна. Работаю кладовщицей на складе стройматериалов. Квартира – двушка, моя, выплаченная. И вот в этой двушке моя шестнадцатилетняя дочь ставит мне ультиматум.
– Это Матвей. Мам, ну не смотри так. Ему девятнадцать, его из дома выгнали, ему вообще некуда. Мы вместе. Мы любим друг друга.
Матвей откинул чёлку со лба. Не поздоровался. Осмотрел коридор – вешалку, зеркало, полку для обуви. Как покупатель в магазине.
– Почему выгнали? – спросила я.
– Разногласия, – ответил он. Голос ровный, взрослый. Слово – не мальчишеское.
Я посмотрела на его руки. Мягкие, белые, ухоженные. Ногти подпилены ровнее, чем у меня. Руки, которые не держали ничего тяжелее телефона.
– Проходи, – сказала я. – Кроссовки сними.
Он посмотрел вниз, как будто удивился, что на ногах обувь. Снял. Поставил криво.
Ева кинулась ко мне, обняла. Шепнула на ухо:
– Спасибо, мам. Он хороший. Он не как папа.
Не как папа. Папа ушёл, когда Еве было семь. Молча, без скандала. Просто собрал сумку и закрыл дверь. С тех пор – ни звонка, ни алиментов, ни открытки на день рождения. Я видела, как Ева смотрит на этого парня. Вцепилась в него так, что костяшки белые. Если скажу «нет» – уйдёт. Прямо сейчас, в ночь, с рюкзаком. Ей шестнадцать, ему девятнадцать, и она считает, что это любовь. Против этого не работают ни запреты, ни крики. Я это знаю. Я сама такая была.
Но я и не сказала «да». Я сказала «проходи». Это разные вещи.
Первое, что я сделала – постелила ему на диване в гостиной. Ева посмотрела на меня так, будто я ударила.
– Мам, мы вместе. Он будет спать со мной.
Внутри всё сжалось. Ей шестнадцать. Шестнадцать. Я хотела сказать: ты ребёнок, ты не понимаешь, ты не готова. Но посмотрела на неё – и увидела не ребёнка. Упрямую, взрослевшую девчонку, которая уже всё решила. Если запру дверь – полезет в окно. Если запрещу здесь – уйдёт к нему на съёмную, и там я вообще ничего не увижу и не узнаю.
– Хорошо, – сказала я. – Но дверь в комнату на ночь не закрывать.
Ева закатила глаза, но кивнула. Маленькая победа. Единственная, которую я могла себе позволить.
Вечером, когда они ушли к себе, я села на кухне. Уперлась локтями в стол, сцепила пальцы. Сжала так, что ногти впились в кожу. Моя дочь. Шестнадцать лет. В одной комнате с парнем, о котором я не знаю ничего, кроме имени и красивой улыбки. Я сидела и думала: ладно. У каждого человека есть лицо, которое он показывает. И есть лицо, которое прячет. Мне нужно увидеть второе. А Еве – тем более.
***
Первая неделя прошла тихо. Матвей был вежлив. Говорил «спасибо» за ужин. Убирал за собой тарелку. Улыбался – красиво, с ямочками. Ева светилась.
Я ждала.
На вторую неделю вежливость кончилась.
Матвей вставал в час дня. Из колледжа его отчислили ещё весной – «не моё», как он объяснил. Работу не искал. Шёл на кухню, открывал холодильник, доставал колбасу, сыр, масло, хлеб. Разбивал четыре яйца на сковородку. Кофе варил полную турку. Ел долго, сосредоточенно, как будто это и есть главное дело дня. После завтрака шёл в комнату, садился за ноутбук. Наушники. Танки. До вечера.
Ева возвращалась из школы в три. Я это знаю, потому что в субботу видела сама: дочь бросила рюкзак и пошла на кухню – готовить обед. Поставила тарелку перед ним, села напротив. Он даже не подождал – начал есть сразу. Не спросил, как дела в школе. Не спросил ничего. Доел и ушёл обратно к ноутбуку. В будни, судя по раковине, было то же самое.
Я работаю до пяти. Прихожу домой – на кухне гора посуды. Его посуда. Ева не успевает, у неё уроки. Он не моет. Ни разу за две недели.
На пятнадцатый день я спросила за ужином:
– Матвей, когда планируешь искать работу?
Он поднял глаза. Прожевал. Не торопясь.
– Ищу. Просто не хочу на всякую ерунду идти.
– На что-то конкретное смотришь?
– Думаю над своим проектом. Нужно время.
– Проект в какой сфере?
Пауза. Ева под столом наступила мне на ногу.
– Мам, не дави. Он разберётся.
Я не стала давить. Но запомнила. Проект без названия, без плана и без единого действия. Пятнадцать дней. Ноль собеседований.
К концу первого месяца я подсчитала в голове. Продукты на него – тысяч шестнадцать-семнадцать сверху. Коммуналка выросла. Горячая вода – он принимал душ по полчаса. Свет – ноутбук и лампа круглые сутки. Интернет – попросил переключить на тариф подороже, потому что «лагает».
Я молчала. Терпела. Потому что если надавлю – потеряю Еву.
***
На втором месяце я заметила перемены. Не в нём – в Еве.
Ева перестала красить ресницы. Раньше каждое утро стояла у зеркала, щёточкой водила аккуратно, высунув язык от старания. Я спросила:
– А где твоя тушь?
– Выбросила. Матвей говорит, без косметики я красивее. Естественность – это главное.
Естественность. Красивое слово. Только вчера он при мне сказал ей: «Зачем тебе краситься в школу? Для кого? Для одноклассников?» И она промолчала.
Потом – Светлана. Подруга с пятого класса. Пять лет – вместе в кино, вместе уроки, ночёвки, общие секреты.
– Мам, я не пойду к Свете.
– Почему? Вы же собирались.
– Матвей говорит, я после неё какая-то не такая становлюсь. Типа резкая. Ему не нравится.
Резкой. Живой, весёлой, острой на язык – но он называл это «резкой».
Ева перестала смеяться. Я пыталась вспомнить, когда слышала её смех последний раз. Не улыбку – смех. Тот самый, громкий, с запрокинутой головой. Не вспомнила.
Однажды вечером я шла по коридору мимо комнаты. Дверь приоткрыта. Я увидела: Матвей сидит на кровати с телефоном Евы в руках. Листает переписку. Ева стоит рядом. Молча. Ждёт. Я прошла мимо, не остановилась. Зашла на кухню, включила воду.
Через несколько минут Ева появилась на кухне. Лицо – пустое. Не злое, не грустное – пустое. Налила воды, села за стол.
– Он опять телефон смотрел? – спросила я.
Ева не ответила. Отпила воду, встала, ушла.
Потом, ночью, я слышала через стену обрывки. Его голос: «Кто такой Денис?» Её: «Одноклассник. Чат по физике». Его: «Выйди из этого чата».
Я стояла в коридоре, и мне стало холодно. По-настоящему.
На лестнице столкнулась с Эдуардом, соседом по площадке. Он придержал дверь подъезда.
– Тихо у вас стало, Земфира. Раньше Ева музыку включала, смеялась. А теперь – как будто никто не живёт.
Я кивнула и прошла мимо. Он прав. Тихо. Мертво.
На следующий день я зашла к Марфе на работе. Коллега, старше меня на два года, трое взрослых детей.
– У тебя лицо, как будто ночь не спала, – сказала она.
Я рассказала. Всё. Марфа слушала, не перебивая. Потом сказала:
– Классика. Сначала отрезает от подруг, потом от родных. Потом командует. Тиран растёт, Земфира. И быстро.
– Я знаю.
– Знаешь – и что?
– Если выгоню – Ева уйдёт с ним. Ей шестнадцать, он первый. Она его боготворит.
– Тогда сделай так, чтобы она увидела его без маски. Сама.
– Как?
Марфа посмотрела на меня.
– А ты замечала, что бывает, когда кто-то ведёт себя с ним так, как он – с Евой?
Я замечала. На прошлой неделе Ева спросила его, куда он ходил днём. Обычный вопрос. Он вспыхнул. Голос стал другим – жёстким, резким: «Я что, отчитываться должен?» Ева отступила, замолчала.
Когда он контролирует – это «забота». Когда контролируют его – это «давление».
Марфа видела, что я поняла.
– Зеркало, – сказала она. – Покажи ему его самого. При ней.
***
Третий месяц. Я начала.
Мягко. Как проверяют лёд ногой, прежде чем ступить.
Матвей вернулся откуда-то вечером. Снял кроссовки, прошёл на кухню. Я стояла у плиты.
– О, вернулся! Как погулял? Где был-то?
Обычный тон. Как будто просто спрашиваю.
– Гулял, – бросил он.
– Ну, погода хорошая сегодня. В парке был?
– Угу.
– А с кем? Один ходил?
Он остановился. Посмотрел на меня. Сунул руки в карманы.
– Я не обязан отчитываться.
– Да я просто спрашиваю, – улыбнулась я. – Мне же не всё равно, правда?
Я специально добавила «мне же не всё равно». Его фраза. Он говорил это Еве, когда проверял её телефон: «Мне же не всё равно, с кем ты общаешься».
Он промолчал. Ушёл в комнату. Но я заметила – скулы напряглись. Желваки. Ему не понравилось. Первый раз кто-то спросил его так, как он спрашивает Еву.
На следующий день я продолжила. Он сидел за ноутбуком, я заглянула через плечо.
– Что играешь?
– Танки.
– А, это те, где надо ездить и стрелять? Покажи. Мне интересно.
Он повернулся.
– Мне неудобно, когда стоят за спиной.
– Почему? Я просто смотрю. Ничего же такого.
Тоже его фраза. Когда Ева однажды попросила его не читать её переписку, он ответил: «Я просто смотрю. Ничего же такого».
Он закрыл ноутбук. Встал. Вышел из комнаты. Ева, которая делала уроки за столом, подняла голову.
– Мам, ты что?
– Ничего. Хотела посмотреть, что он делает. Мне же интересно, чем он занимается целый день.
Ева нахмурилась, но промолчала.
Я шла медленно. Как по минному полю. Шаг – реакция. Шаг – реакция.
Через три дня – ужин. Я приготовила рыбу. Матвей не ел рыбу, я знала. Он сел за стол, посмотрел на тарелку.
– Я не ем рыбу.
– Правда? А мне кажется, тебе полезно. Рыба – это витамины. Я же о тебе забочусь.
Слово в слово то, что он говорил Еве, когда запрещал ходить к Светлане. Только теперь – в другую сторону.
– Я сам знаю, что мне полезно.
– Конечно, знаешь. Но иногда со стороны виднее, правда?
Ева переводила взгляд с меня на него. Пальцы сжали край скатерти. Она чувствовала что-то, но пока не понимала – что.
Матвей встал из-за стола. Ушёл в комнату. Не ел.
– Мам, зачем ты так? – спросила Ева.
– Как – так?
– Ну, давишь на него. Про рыбу эту, про ноутбук. Ты же раньше так не делала.
– Может быть, я просто стала больше о нём беспокоиться, – сказала я.
Ева посмотрела на меня. Долго. Потом встала и ушла к нему.
***
Четвёртый месяц. Январь. Я усилила.
Я стала комментировать его внешность. Мягко. С улыбкой. При Еве.
– Матвей, ты сегодня футболку надел мятую. Может, погладить? Нехорошо же.
– Она нормальная.
– Ну, мне кажется, мятая. Но ладно, тебе виднее. Хотя, если честно, другая бы лучше смотрелась.
Ева молчала. Но я видела – она слышит. Те же интонации, тот же тон. Только раньше это было про её тушь и про её платье. А теперь – про его футболку.
И ему это не нравилось. Совсем.
Через неделю я проверила его телефон. При нём. Он заряжал его в коридоре, я подошла, взяла и посмотрела на экран.
– Это мой телефон, – сказал он. Голос упал на октаву.
– Я просто смотрю. Вдруг кто-то звонил тебе, пока ты был в душе. Мне же не всё равно.
– Положите. На место.
Я положила. Улыбнулась.
Ева стояла в дверях комнаты. Видела.
Она ничего не сказала. Но губу прикусила. Я заметила.
Ещё через три дня. Вечер. Матвей собрался выйти – куда-то, как обычно, без объяснений.
– Матвей, ты куда?
– Выйду.
– Куда конкретно?
– Просто выйду. Подышать.
– А когда вернёшься? Напиши мне, когда будешь возвращаться. А то я волнуюсь.
Он остановился. Рука на дверной ручке. Развернулся. Лицо – красное. Желваки ходуном.
– Я. Взрослый. Человек. Я не обязан. Отчитываться.
Голос был другим. Тем самым – жёстким, подавляющим. Тем голосом, которым он говорил Еве «выйди из чата» и «я прошу».
– Я просто беспокоюсь, – сказала я. – Ты же тоже беспокоишься за Еву. Вот и я – за тебя.
Он хлопнул дверью. Ушёл.
Ева вышла из комнаты.
– Мам. Что ты делаешь?
– Забочусь.
– Это не забота. Ты его специально доводишь.
– Правда? А когда он спрашивает тебя, куда ты ходила и с кем переписывалась – это что?
Тишина. Ева стояла в коридоре. Тонкая шея, прядка упала на лоб. Губа закушена.
– Это другое, – сказала она. Тихо.
– Чем другое?
Она не ответила. Ушла к себе.
Но я видела – трещина пошла. Маленькая, тонкая. Но пошла.
***
Пятый месяц. Февраль. Финал.
Я ждала момента. И он пришёл.
Суббота. Утро. Матвей спал до двенадцати, как обычно. Ева сидела на кухне, учила параграф по истории. Я мыла полы в коридоре.
Он вышел из комнаты. Мятая футболка, босые ноги. Прошёл мимо меня на кухню. Открыл холодильник, достал колбасу, сыр, масло. Поставил чайник.
Я закончила с полами, зашла на кухню. Села напротив Евы. Подождала, пока он нарежет бутерброды и сядет.
– Матвей, ты посуду за собой помоешь?
– Потом.
– Потом – это когда? Ты вчера тоже сказал «потом». Сковородка до сих пор в раковине.
Он жевал. Не ответил.
– И ещё. Ты сегодня пропылесосишь свою комнату? Там уже неделю не убирались.
– Я только встал, – он положил бутерброд. – Дайте поесть спокойно.
– Конечно, поешь. Но вот Ева – она вчера пришла из школы, сразу поставила обед, помыла посуду, потом уроки. А ты встаёшь в двенадцать и ешь до часу. Каждый день. Полгода почти.
Ева подняла голову от учебника.
– Мам...
– Ева, ну ты посмотри. Здоровый, умный парень. Девятнадцать лет. И за пять месяцев – ни одного собеседования. Ни одной тарелки за собой не помыл. Мне кажется, он просто себя недооценивает, правда?
Матвей отодвинул тарелку. Медленно. Сцепил пальцы на столе. Голос стал тем самым – стальным, ровным.
– Мы это уже обсуждали. Я ищу работу. Не все бросаются на первое попавшееся.
– Ну, может, я ошибаюсь. Но со стороны это выглядит так: встаёшь в час, садишься за ноутбук, и до ночи. Наверное, это какая-то подготовка к проекту? Я просто не разбираюсь.
– Вы меня контролируете.
– Ну что ты, какой контроль. Просто интересуюсь. Ты же тоже интересуешься жизнью Евы, правда? Вот и я – твоей.
Тишина. Ева перестала жевать. Смотрела на нас.
Матвей встал. Резко. Стул скрипнул по полу.
– Хватит! – голос сорвался на крик. – Хватит меня контролировать! Хватит мне указывать! Я что – ребёнок?! Я живу как хочу!
Он стоял над столом. Руки в кулаках. Лицо красное, жилка на виске пульсирует. Чёлка упала на глаза, он откинул её резким злым движением.
Я сидела. Спокойно. Смотрела на него.
– Неприятно, да? – сказала я. – Когда спрашивают, куда ходил. Чем занимался. С кем переписывался. Бесит, правда?
– Да, бесит! Потому что это ненормально!
– Согласна, – кивнула я. – Ненормально.
Пауза. Он не понял. Ева – поняла.
Я видела, как у неё изменилось лицо. Она смотрела на Матвея. На его кулаки. На красное лицо. На жилку на виске.
– Мам, – тихо сказала Ева. – Выйди, пожалуйста.
Я встала и вышла. Закрыла за собой дверь кухни.
Стояла в коридоре. Слышала голоса. Тихие, быстрые.
Голос Евы:
– Ты сейчас орал на маму. За обычные вопросы. Те же самые, которые ты мне задаёшь каждый день.
– Это другое.
– Я три дня назад тебе то же самое сказала. «Это другое». А это не другое, Матвей.
Пауза.
– Ева, я тебя люблю. Я забочусь.
– Забочусь? Я из-за тебя тушь выбросила. Со Светкой перестала общаться. Из чата по физике вышла – по физике, Матвей! И всё это время ты живёшь у нас, ешь мамину еду, ни копейки не платишь, ни разу спасибо не сказал. А когда тебя спросили – ты заорал.
– Я же объяснял...
– Собирай вещи.
– Ты серьёзно?
– Иди собирай. Сейчас.
Я услышала, как скрипнул стул. Шаги. Дверь комнаты хлопнула.
Я прислонилась к стене. Сжала руки. Пальцы побелели. Но лицо – спокойное.
Через пятнадцать минут он вышел из комнаты с рюкзаком на плече. Кроссовки. Куртка. Остановился в дверях. Посмотрел на меня.
– Вы специально, – сказал он. – Вы всё это специально.
– Я задавала вопросы, – ответила я. – Те же, что ты задаёшь моей дочери. Если это «специально» – значит, ты тоже всё делаешь специально. Подумай об этом.
Он открыл рот. Закрыл. Повернулся к Еве, которая стояла в дверях кухни.
– Пожалеешь, – сказал он.
Ева не ответила. Прикусила губу. Смотрела, как он обувается. Как завязывает шнурки. Как берётся за ручку двери.
Дверь закрылась.
Мы остались вдвоём. Полтора метра между нами.
Она повернулась ко мне. Глаза мокрые, подбородок дрожит. Но не задран – не как тогда, в октябре. Опущен.
– Мам, – голос сел. – Ты же специально. Ты с ним так же себя вела, как он со мной. Да?
– Ева...
– Подожди. Дай скажу. Я злилась на тебя. Думала – ты его выживаешь. Ты ко мне ревнуешь. Ты не хочешь, чтобы я была счастлива.
Она замолчала. Вытерла глаза ладонью.
– А потом он заорал. И до меня дошло. Он же со мной так же. Каждый день. Просто я молчала.
Она шагнула ко мне. Я шагнула к ней. Обняла. Тонкая шея, острые лопатки, запах школьного мела в волосах.
– Мам, – сказала она мне в плечо. – Прости. За ультиматум. За всё.
Я гладила её по голове. Молчала. Потому что если бы открыла рот – заплакала бы. А мне нельзя. Я плачу потом, ночью, в подушку.
Но сейчас – нет. Сейчас я держала свою дочь и чувствовала, как она дрожит. И как перестаёт дрожать.
***
Прошёл месяц. Ева снова стала общаться со Светланой. Ходили в кино, сидели в кофейне, хохотали так, что Эдуард с верхнего этажа стучал по батарее.
Тушь вернулась. Блеск для губ – новый, персиковый. Учебник по физике открыт на столе, в чат по физике вернулась.
Однажды вечером Ева вышла из комнаты, села рядом со мной на диван. Я читала. Она взяла мою руку.
– Мам.
– Что?
– Мам, а если бы он не заорал тогда? Ну, на кухне. Я бы просто думала, что ты его гнобишь. И ушла бы с ним. Ты же понимала это, да?
– Мог, – согласилась я.
– И я бы ушла с ним.
– Могла бы.
– Но он сорвался. Потому что они всегда срываются, да? Когда зеркалишь.
Я убрала прядь с её лба.
– Не всегда, – сказала я. – Мне повезло.
Ева положила голову мне на плечо. Мы сидели так минут десять. Молча. За окном темнело. В квартире было тихо. Но это была другая тишина – не давящая, а спокойная. Тишина, в которой можно дышать.
Мой ребёнок рядом. Моя девочка, которую я буду защищать, пока могу. Даже если ей это не нравится. Даже если придётся хитрить.
Правильно я сделала, что вмешалась? Или мать не должна лезть в отношения дочери – даже если видит, что ребёнка ломают?