— Алиска, приезжайте! Отец баню истопил, мать пирогов напекла. Шашлыки будут, самогонка своя, воздух сосновый. Что вам в городе сидеть?
Папин голос в трубке звучал так, будто он уже принял первую рюмку за наш приезд. Я улыбнулась. Родителей я не видела почти год — работа, дела, бесконечная городская суета. А тут ещё и Максим, мой муж, никогда не был в нашей деревне. Мы поженились два года назад, и всё это время родители знали его только по видеозвонкам.
— Пап, мы приедем. Только не надо никаких особых приготовлений. Мы просто отдохнуть.
— Какие приготовления? Всё своё, натуральное! Ты же знаешь — у нас без церемоний!
Я знала. «Без церемоний» у папы означало ровно противоположное. Это означало, что мама уже третий день стоит у плиты, а папа лично объездил всех соседей в поисках «самого правильного мяса». Это означало, что в бане поменяли камни, хотя старые были ещё вполне. Это означало, что ковры в доме выбиты до последней пылинки, а занавески накрахмалены так, что стоят колом.
— Ма-а-акс! — крикнула я в сторону гостиной. — Выходные едем к моим!
Максим выглянул из-за ноутбука. Он работал программистом, был человеком городским до мозга костей и слова «деревня», «огород» и «баня» знал в основном из книг. Его представление о сельской жизни сводилось к фильмам про идиллические пейзажи, гамак между яблонь и вечерний чай на веранде.
— К родителям? Отлично! Познакомимся уже по-человечески. А то всё по видео.
— Максим, — я села рядом и взяла его за руку, - я должна тебя предупредить. Мои родители простые люди. Папа бывший тракторист, мама всю жизнь на ферме. Они очень гостеприимные. Очень. Иногда чересчур.
— Ал, не переживай. Я со всеми лажу. Что там сложного — шашлыки, баня, природа?
— Максим, послушай меня внимательно. Когда мой папа говорит «посидим скромно», это — стол на двадцать человек. Когда он говорит «поможешь по-мелочи», то разгрузишь машину дров. Когда он говорит «пойдём попаримся» - ты выйдешь из бани красный как рак, с веником в одном месте и с ощущением, что из тебя выбили всю пыль за последние десять лет.
— Ал, ты преувеличиваешь.
— Я преувеличиваю?
Максим засмеялся. Он мне не поверил. Он думал, я шучу. Я не шутила.
Выехали мы в субботу в шесть утра. Я специально выбрала это время — думала, Максим поспит в машине и не будет задавать лишних вопросов. Не вышло. Он был бодр, весел и полон энтузиазма. Новые кроссовки — белые, замшевые, купленные специально для поездки. Льняная рубашка — светлая, мятая ровно настолько, чтобы выглядеть стильнее. Солнцезащитные очки — дорогие, в тонкой оправе. Он выглядел так, будто ехал не в деревню к трактористу и доярке, а на фотосессию для журнала «Загородная жизнь».
— Ал, а у твоих родителей есть Wi-Fi?
— Есть. Соседский. Ловится только на крыльце и поднять телефон над головой.
— Понял. Буду работать с крыльца.
— А ещё там петух. Он будит в четыре утра.
— Ничего. Я жаворонок.
— И комары. Много комаров.
— У меня спрей.
— И папа. Он будет называть тебя «зять» и проверять на прочность.
— Ал, не переживай. Я же говорил — я со всеми лажу. Что там сложного?
Я вздохнула. Он не знал. Он просто не знал.
Деревня встретила нас тишиной, пением петухов и запахом свежескошенной травы. Мы проехали мимо старого колодца с журавлём, мимо покосившегося забора соседа дяди Вани, мимо стада гусей, которые переходили дорогу с видом полноправных хозяев жизни. Максим смотрел во все глаза.
— Ого, гуси! Настоящие!
— Да, Максим. В деревне бывают гуси.
— Я думал, они только в книжках.
Я промолчала.
У калитки нас уже ждали. Папа — огромный, загорелый, в клетчатой рубахе навыпуск и кирзовых сапогах на босу ногу. Мама — маленькая, кругленькая, в цветастом платке и фартуке, который она, кажется, не снимала никогда. Увидев нас, она всплеснула руками и побежала открывать калитку.
— Аличка! Доченька! Приехали! Я уж думала, вы заблудились!
— Мам, мы по навигатору ехали. Там прямая дорога.
— По навигатору! — фыркнул папа, подходя. — Мы и без навигаторов ездили. По солнцу. И по звёздам. И не жаловались.
— Пап, привет. — Я обняла его. Он был тёплый и пах табаком и сеном. Как в детстве.
— А это, зять, — папа оглядел Максима с ног до головы, как оглядывают нового коня на базаре. Взгляд его задержался на белых кроссовках. На льняной рубашке. На солнцезащитных очках. — Ну, здорово, Максим. Добро пожаловать.
— Здравствуйте, дядя Коля! — Максим протянул руку. Он очень старался выглядеть уверенным.
Папина ладонь огромная, мозолистая, с въевшимся машинным маслом — сомкнулась вокруг его пальцев. Я увидела, как Максим чуть поморщился. Папино рукопожатие было легендарным. В деревне говорили, что он когда-то гнул подковы на спор. Я не знала, правда ли это, но звучало правдоподобно.
— Ничего, крепкий, — резюмировал папа, отпуская его руку. — Хотя и худоват. Ничего, мать откормит. У нас за неделю все худеют обратно, но это уже от работы.
— От работы? — переспросил Максим.
— Ну да. От работы. Ты же не думал, что будешь просто так сидеть?
Максим посмотрел на меня. Я сделала вид, что очень заинтересовалась облаками.
Мать уже тащила нас к столу. На веранде был накрыт стол, и я, честно говоря, даже не пыталась сосчитать количество блюд. Яичница с салом — большая сковорода, на десять яиц. Домашняя колбаса — два вида, копчёная и варёная. Сыр — белый, рассольный, который мама делала сама. Творог со сметаной — такой жирности, что ложка стояла. Пироги с капустой, пироги с яйцом и луком, пироги с картошкой и грибами, пироги с вишней. Блины — стопка выше моей ладони. Мёд — три банки, липовый, гречишный и цветочный. Варенье — малиновое, клубничное, смородиновое, крыжовенное. И самогон в запотевшем графине. Графин был литровый. Полный.
— Это всё нам? — спросил Максим, оглядывая стол с выражением человека, который впервые увидел Эверест и понял, что на него надо залезть.
— А что, мало? — всполошилась мама. — Я ещё холодца могу достать! И рыбы солёной! И грибов маринованных!
— Нет-нет! — Максим замахал руками. — Очень много! Даже слишком! Спасибо огромное!
— Ну, садитесь тогда. Чего стоять-то?
Мы сели. Папа разлил самогон. Себе — полный стакан. Максиму — полный стакан. Мне — полстакана, потому что «девушке много не надо». Маме — рюмочку, «для аппетита».
— Ну, за знакомство! — папа поднял стакан. — За то, чтоб вы, дети, жили дружно и нас не забывали! За то, чтоб дом был полной чашей! За то, чтоб здоровье было как у быка! Поехали!
Максим выпил. Крякнул. Закашлялся. Слезы потекли у него из глаз. Папа одобрительно хлопнул его по спине так, что Максим чуть не упал лицом в тарелку с яичницей.
— С непривычки? Ничего, привыкнешь. У нас самогон мягкий, на кедровых орешках. Сорок восемь градусов всего.
— Сорок восемь? — прошептал Максим, вытирая слёзы рукавом своей льняной рубашки. — Всего?
— Ну да. Меньше — это уже не самогон, а вода. Вот у соседа, дяди Вани, пятьдесят два. Вот это крепкий. Но я такой не гоню — зачем? Это же для здоровья, а не для пьянства.
Максим молча кивнул и заел самогон пирогом с капустой. Пирог был вкусный. Очень. Он съел один. Потом второй. Потом третий. Папа смотрел на него с одобрением.
— Ешь, зять, ешь. Тебе силы понадобятся.
После завтрака я думала, что мы пойдём отдыхать с дороги. Может быть, посидим в гамаке. Может быть, погуляем к речке. Может быть, просто полежим на сеновале, как я любила в детстве.
Я ошиблась.
— Ну что, Максим, — папа встал из-за стола и потянулся так, что хрустнули суставы, - пойдём хозяйство покажу. Ты же в деревне никогда не жил?
— Вообще никогда. Я городской.
— Вот и отлично. Будет что вспомнить. Пошли.
Папина экскурсия по хозяйству длилась два часа. Не потому что хозяйство было таким большим — хотя оно было немаленьким. А потому что папа останавливался у каждого столба, у каждой грядки, у каждого сарая и рассказывал историю. Про столб: «Этот столб я поставил в восемьдесят третьем. Зима была лютая, минус сорок. Я копал яму ломом. Лом сломался. Пришлось греть землю костром». Про грядку: «Вот на этом месте в девяносто первом выросла тыква весом в двадцать килограммов. Я её на ярмарку возил 1-е место». Про сарай: «Крышу перекрывал три раза. Первый раз — рубероидом, протёк. Второй раз — шифером, треснул. Третий раз — металлочерепицей. Держится».
Максим слушал, кивал, задавал вопросы. Я видела, что он старается. Но я также видела, что его белые кроссовки уже не белые. Что его льняная рубашка прилипла к спине. Что его солнцезащитные очки сползли на кончик носа и запотели.
Мы обошли огород — двадцать соток картошки, огурцов, помидоров, кабачков, тыквы, моркови, свёклы, зелени и чего-то, что папа называл «экспериментальная культура». Экспериментальная культура оказалась брюссельской капустой, которую папа пытался вырастить третий год подряд. Пока безуспешно, но он не сдавался.
Мы заглянули в курятник. Двадцать три курицы и один петух по имени Гришка. Гришка был огромным, рыжим, с наглым глазом и манерами хозяина жизни. Увидев Максима, он издал боевой клич и сделал выпад в его сторону. Максим отпрыгнул и чуть не упал в корыто с водой.
— Это Гришка, — сказал папа. — Характер у него плохой. Но мясо, наверное, вкусное. Пока не пробовали.
— А почему он на меня так смотрит? — спросил Максим, пятясь к выходу.
— Чужаков не любит. Особенно в белых кроссовках. У него на белый цвет аллергия.
Максим посмотрел на свои кроссовки. Потом на петуха. Потом на меня. В его глазах читалось: «Ты не предупредила про петуха-убийцу». Я сделала вид, что очень заинтересовалась курами.
Мы осмотрели сарай. Там папа хранил инструменты — рубанки, стамески, молотки, отвёртки, гаечные ключи всех размеров, дрель, болгарку, сварочный аппарат. И запчасти от трактора. И ещё что-то, что он называл «пригодится». «Пригодится» занимало треть сарая и представляло собой гору металлических предметов неясного назначения.
— Вот это редуктор от ДТ-75, — папа погладил ржавую железку. — Сто лет лежит. Всё жду, когда пригодится.
— А он пригодится? — спросил Максим.
— Конечно, как выброшу, то на следующий день понадобится. Закон подлости.
Мы зашли в гараж. Там стоял старый «Москвич» тёмно-синего цвета. Папа купил его в девяносто восьмом и с тех пор чинил. Машина была на ходу, но каждый год папа находил что-то, что нужно «подтянуть», «смазать» или «перебрать».
— Вот на этом «Москвиче» я Алку в роддом вёз, — сказал папа. — Дорогу размыло, грязь по колено, а он едет. Настоящий танк.
— Пап, ты никогда не рассказывал эту историю.
— Не рассказывал, потому что мать тебя чуть не родила прямо в машине. Хорошо, успели.
Максим посмотрел на «Москвич» с уважением. Потом на меня. Потом снова на «Москвич».
— Вот это техника. Не то что нынешние иномарки.
— А вот здесь у нас баня, — папа указал на покосившееся строение в углу участка, сложенное из потемневших брёвен. — Сегодня вечером истоплю. Попаришься. Веники берёзовые, сам вязал.
— С удовольствием, — сказал Максим. Он уже выглядел не таким бодрым, как утром. Его энтузиазм поугас. Льняная рубашка прилипла к спине основательно, на новых кроссовках красовалось несколько пятен неизвестного происхождения, а на лице появилось то самое выражение, которое я называла «городской шок». Это когда человек понимает, что деревня не только гамак и чай на веранде.
— Ну а теперь, — папа хлопнул его по плечу так, что Максим пошатнулся, - пойдём забор чинить. А то вон, у дальнего края покосился. Вдвоём быстро управимся.
— Забор? — переспросил Максим. — А... у вас нет... ну, специальных людей?
— Каких людей?
— Ну, которые заборы чинят.
— Зачем? У нас теперь ты есть!
Я тихо засмеялась и пошла помогать маме на кухне. Максим посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось: «Ты меня предала». Я послала ему воздушный поцелуй и скрылась за дверью дома.
Через час я выглянула в окно. Папа и Максим стояли у дальнего забора. Папа держал лопату и объяснял, как копать яму под столб. Максим держал вторую лопату и слушал. Его льняная рубашка была уже не светлой, а серо-коричневой. На лбу блестел пот. Но он копал. Честно копал.
Ещё через час они вернулись. Максим рухнул на стул и выпил литр воды. Мама поставила перед ним тарелку с окрошкой. Он съел и попросил добавки.
— Ну как забор? — спросила я.
— Забор это ерунда, — сказал он. — Там ещё крыша сарая течёт. И дрова не колоты. И вода в бочке закончилась.
— И что?
— И папа сказал, что завтра мы всем этим займёмся. С утра.
Я улыбнулась. Папа своего не упускал.
Оставшиеся два дня прошли в непрерывном труде. Максим чинил забор. Потом носил воду для полива — двадцать вёдер, потому что шланг порвался, а новый папа «купит на следующей неделе». Потом колол дрова — и папа сказал, что у него «хороший удар, для городского». Потом помогал перебирать картошку в погребе — отдельно крупную, отдельно среднюю, отдельно на посадку. Потом его укусила курица — самая старая и вредная, по кличке Клава. Потом петух Гришка загнал его на забор — тот самый, который они только что починили. Максим сидел наверху и кричал: «Алиса! Убери эту птицу!» Я стояла внизу и смеялась до слёз.
Потом была баня. Папа истопил её так, что камни раскалились добела. Максим, наученный опытом, уже не спрашивал, нужно ли париться. Он просто разделся, взял веник и пошёл. Через пятнадцать минут он выскочил оттуда красный как рак, с прилипшими берёзовыми листьями на плечах, и нырнул в бочку с холодной водой. Папа вышел следом, довольный, и сказал: «Хороший мужик. Не пищал».
На второй день папа учил Максима косить траву. Это был эпический момент. Максим держал косу так, будто это был джойстик от игровой приставки. Первым же взмахом он скосил два куста смородины. Вторым — мамину любимую клумбу с астрами. Третьим — чуть не зацепил собственную ногу. Папа забрал косу и сказал: «На сегодня хватит. Завтра продолжим». Максим выдохнул.
Вечером второго дня мы сидели на веранде. Максим, уставший, загорелый, с синяком на плече (петух Гришка всё-таки достал его клювом), с мозолями на ладонях (дрова и лопата) и с запахом дыма (баня), смотрел на закат и молчал. Папа сидел рядом в своём плетёном кресле, довольный как кот, объевшийся сметаны, и покуривал трубку. Мама вынесла чай с мятой и ещё одну тарелку пирогов.
— Хороший ты мужик, Максим, — сказал папа, выпуская кольцо дыма. — Хотя топор держать не умеешь. И косу. И лопату. Но это дело наживное. Приезжайте почаще — научим.
— Спасибо, дядя Коля, — ответил Максим и сделал глоток самогона. Теперь он уже не кашлял. Вообще. За два дня он привык.
Когда мы легли спать, Максим повернулся ко мне в темноте. Старая скрипучая кровать, на которой спали ещё мои бабушка с дедушкой, жалобно скрипнула.
— Алиса, у вас тут всегда так?
— Как?
— Ну... забор, дрова, курицы, петух-убийца, самогон с утра, баня до потери пульса, коса, лопата...
— Всегда, Максим. Это деревня. Тут по-другому не бывает. Тут если ты не работаешь — ты не ешь. Тут если у тебя руки не в мозолях — ты не мужик. Тут папа до сих пор считает, что лучший отдых — это смена деятельности. Закончил косить — иди копай. Закончил копать — иди пили. Закончил пилить — иди носи воду.
Он помолчал.
— Знаешь, а мне понравилось.
— Что?! Тебя чуть петух не убил! Ты сидел на заборе и звал на помощь!
— Это был честный бой. Один на один. Я почти победил.
— Ты сидел на заборе и кричал: «Алиса, убери эту птицу!»
— Я занимал стратегическую позицию. И вообще — я бы с ним справился. Просто не хотел травмировать на глазах у твоего папы. Он бы расстроился. Петух всё-таки.
Я засмеялась. Он засмеялся тоже. Мы лежали в старой скрипучей кровати, под одеялом, сшитым ещё бабушкой из лоскутков, и слушали, как за окном стрекочут сверчки. Где-то далеко лаяла собака. В хлеву вздыхала корова.
— Ал, а давай правда приедем ещё? — спросил он тихо.
— Правда хочешь?
— Хочу. Тут... по-настоящему всё. Не как в городе. Там всё искусственное — офис, кондиционер, доставка еды. А тут — земля, дерево, огонь. Это... другое. Настоящее.
— Ты сейчас говоришь как мой папа.
— Наверное, я его понимаю.
Я обняла его. Он пах дымом, сеном и немного самогоном. Но это был хороший запах. Запах человека, который честно поработал и заслужил отдых.
Утром, когда мы уезжали, мама собрала нам сумку. Пироги с вишней, пироги с капустой, банка солёных огурцов, банка малинового варенья, бутылка самогона («на праздник»), пакет с сушёными яблоками, кусок домашнего сала и ещё что-то, завёрнутое в фольгу, что я не успела разглядеть.
— Мам, мы это не съедим.
— Съедите. Ты, главное, Максима корми. А то худой слишком.
Папа пожал Максиму руку — на этот раз аккуратно, без проверки на прочность.
— Приезжайте, дети. Дом большой, места всем хватит. И забор ещё не весь покосился. И дрова не все поколоты. И крыша сарая течёт.
— И Гришка ждёт, — добавил Максим.
— Гришка особенно ждёт. Он тебя запомнил.
Мы засмеялись. Сели в машину и поехали. В зеркале заднего вида я видела, как папа с мамой стоят у калитки и машут руками. Две фигуры — большая и маленькая. Самые родные люди на свете.
— Максим?
— Что?
— Ты молодец.
— Я знаю. Но приятно слышать.
— И кроссовки отстираются.
— Кроссовки — ерунда. Главное — я завоевал уважение твоего папы.
— Ты завоевал уважение даже Гришки. Он перестал на тебя нападать.
— Нет, он просто устал. Это была ничья.
Я засмеялась. Машина катила по просёлочной дороге, оставляя за собой облако пыли. Впереди был город, работа, привычная жизнь. Но теперь у нас было место, куда хотелось вернуться. С петухом, с самогоном, с покосившимся забором и с папой, который всегда найдёт для зятя дело.
Потому что это и есть семья.
Сейчас читают: