Словно искры огня вспыхивают эпизоды жизни, лица, события. Не забыть бы, надо записать. Смешные, трагические, трогательные, обидные, они сплетаются в огромный клубок под названием жизнь. В одиннадцатом томе пятнадцатитомного собрания сочинений Виктора Астафьева помещены несколько небольших рассказав разного периода. Особое место в этих рассказах отведено переживаниям автора за погубленную природу Урала, Красноярского края, Вологодчины. Загубленную по недомыслию, ради обкомовских орденов, ради красивых отчетов при полном наплевательстве и бесхозяйственности местных и не очень местных властей. Астафьев искренне не понимал, как же так можно. Как можно было не подготовить дно будущего водохранилища к затоплению, оставив там гнилые брёвна, полуразвалившиеся избушки, редколесье, рукотворные свалки. И теперь в водохранилище мутная, мёртвая вода, ни рыбы, ни птицы. Даже зверя поблизости нет. Или из рассказа «Осенью на вырубке»:
«По вырубкам взошли осинники, липа, березник, необозримое море розового кипрея, малины, всякой разной дудки, чертополохов, ягодников. Большое тут стадо дичи развелось, особенно тетеревов много гнездилось, и охота была хорошая, пока не обсыпали с самолета вырубки химическим порошком, борясь с энцефалитным клещом. Клещ как жил в лесном холме, так и живет по сию пору, зато птица вывелась почти подчистую. После одной зимы я шел закраиной колхозного леса, и ноги по щиколотку утопали в птичьем пере.»
Как многие сибиряки, Виктор Петрович Астафьев страстно любил охоту. Причем, исключительно на мелкую птицу. С войны он не любил стрелять в животных. В этом же рассказе автор замечательно пишет о единственной встрече с медведем. Уж сколько баек от городских слышал про подобные встречи?! Заливали, кто во что горазд. Не понимая того, что медведь – серьёзный и страшный зверь. Против него, разве что специальный убойный заряд сработает, остановит его. Худо дело для охотника, если такая встреча состоится.
«Зверь выгулялся, заматерел Шерсть на нем плотная, лоснится, и на загривок ровно бы хомут надет — такой он грозной силой налился. В хомуте узкорылая мордочка с черненьким и мокрым, как у моего спаниеля Спирьки, пятачком. На пятачке землица. Комочки. Рыжие. Лапы зверя по-детски невинно прижаты к груди, кисти лап отвисли безвольно, будто обессиленные руки. Оторопь, оцепенение сковали зверя и передались мне. Надо было что-то делать, стрелять уж, что ли, хоть вверх, для испуга, но я стою. Рыльце медведя чуть приподнятое, вытянутое, и вся мордочка кажется глуповатой. В небольших желтовато-коричневых глазах удивление и виноватость, кажется медведь нашкодившим, провинившимся парнишкой, которого сейчас накажут...
Однако память быстро откатывается назад, схватывает тот момент, когда я увидел медведя, и означается напряженная, скрытая ольхой фигура зверя, его выжидательная стойка за пнем. Да он же кого-то скрадывал, караулил! Следы! Лосиха с теленком ходит по волоку к речке. Он ждал их, чтобы напасть на лосенка. А может?.. Что может-то? Дурья башка! Ну что? Думай худое, думай — так оно и сбудется... Я смотрю на зверя, на все так же глупо и удивленно вытянутое его рыльце, все тот же детский пушок темнеет под храпом и в подмышках, и немигающие круглые лазки, так похожие на пуговичные глазки плюшевого мишки, какого дарят малым детям да игруньям-барышням, смотрят все с той же невинностью, и твержу себе: не может, не может..
— Ну, уходи!
Узнаю свой голос и радуюсь тому, что в нем спокойствие и доверие. Не медля ни секунды, ни мгновения, ровно бы он только и ждал позволения, зверь опал на четвереньки и неуловимо, непостижимо, как при таком малом движении, сделал незаметный поворот туловища и головы. Медленно, будто ощупью, с легким шелестом зверь пошел в глубь рыжеющих осенних вырубок, ни на мгновение, однако, не выпуская меня из своего бокового зрения: он так и не поверил мне до конца! Ход зверя все ускорялся, он перешел на рысцу, затем в бег и, наконец, в ныряющие прыжки.
Медведь исчез так неслышно и быстро, словно и не было его, слвно бы наваждение случились или я придумал его. Исчез зверь. Растворился в гуще и хламе вырубок. Они впитали его, скрыли собою. И только легкий, почти мышиный шелест оставался в моих ушах...»
Или очень интересный, завораживающий рассказ «Медведи идут следом» о том, как перегоняли колхозные стада на уральские горные пастбища, а косолапые, в надежде поживиться, шли следом и всё время пытались кого-нибудь задрать. Везде автор очень живописно описывает красоты природы.
Не оставляет Астафьева война. Чего только на ней не было. Смешное ходило рядом с трагедией. В рассказе «Передышка» повествуется об Андрюхе, фронтовом шофере, женатом, между прочим, человеке. Но вот, понимаешь, влюбился Андрюха в одну дивчину, сил нет. Стал Андрюха писать и той дивчине, и жене домой. Да раз адреса перепутал.
«Разные письма бывали. Помню, одна бабенка спрашивает в письме о своем муже: «Где такой-то? Не получаю писем». Наш майор аккуратен по этой части был и вежливо ей ответил: «Так и так, ваш муж, проявив героизм, ранен был и отправлен в госпиталь на излечение». «Где тот госпиталь? — спрашивает бабенка в другом письме. — Я немедля туда поеду навестить дорогого мужа».
«Я не ведаю госпиталями и, к сожалению, не знаю, где находится ваш муж», — снова вежливо отвечает майор.
«Дерьмо ты, а не командир, коли не знаешь, где находятся твои бойцы!..» Это нашему-то майору, который с пеленок приговорил себя повелевать людьми и красоваться в военной форме, — такие слова!.. Ах бабы, бабы! Дуры вы, бабы! Право слово, дуры!
Письмо нашему командиру части писал под диктовку неграмотной жены Анд рюхи председатель сельского Совета. В конце письма он присобачил печать, поставил «Верно» и учинил размашистую принципиальную подпись. Это уже документ! На него надо реагировать. Командир дивизиона пришел в жуткую свирепость, потому что в письме ругали не столько Андрюху, сколько его, и не просто ругали, а прямо-таки срамили: «Мы тут работаем, не разгибая спины, без сна, без отдыха, голодные, холодные, чтобы вы скорее побеждали врага коммунизма и социализма! А в результате узнаем, чем вы там занимаетесь...» (тут стояло слово, буквально определяющее, чем мы занимаемся...).»
Командир был готов испепелить бойца и прах его рассеять над полем боя. Да услышал в ответ грустную историю о том, как женили Андрюху против воли, предварительно избив его. И что он не вернётся в родное село, поэтому готов хоть под расстрел, хоть в штрафбат. Досадливо махнул рукой командир, иди, мол, как-нибудь само образумится. Не образумилось. Под Прагой наехал Андрюха колесом на противотанковую мину.
До слёз нежный и грустный рассказ «Курица – не птица». Диким партийным скотством прошлись по уральской Богом забытой деревушке в рассказе «Слякотная осень». Приказали сверху распахать заливные луга, на котором пасся домашний скот. Луга распахали, засеяли, урожай не получили, но почву повредили. Теперь и трава на лугах росла чахло. Пожар сожрал птицеферму, сено для домашней скотины заготовить не удалось. Приехала партийно-хозяйственная комиссия, поцокала языком, что-то пообещали и… уехали, забыв про обещания.
«А ты, вот ты, говорун красногривай?.. A-а! И выходит что? Выходит, что кажин из вас, в отдельности взятый, получает больше, чем мы всей деревней! Отчего пожар лениво тушили? А зачем его тушить-то? Скотина там наша, да молоко в ей ваше! И пусть она лучше сгорит, чем в зиму останется и на деревянной пище доходить будет, блажить на всю деревню, душу нашу изорванную дорывать, пока на живодерню попадет... Отчего доходить? Вы кушать-то хотите? И она, несознательная тварь, кушать хочет! А сена где? Луга-то велено запахать под кукурузу! Где та кукуруза, мать ее распромать! И где чё? Куда девалося? Вредительство это самое настоящее! Надругательство это!»
И решили бабы в один день зарезать всю скотину и устроить пир. Может, последний в жизни. Ужасно всё это было читать. А ведь это было. Сам деревни, брошенные в тайге, видел. Судя по утвари в доме и на хоздворах, бросили те деревни в 50-х годах. Нам это подтверждали в посёлках. Астафьев с болью рассказывает, как понаехали временщики, лес валить, да сплавлять его по рекам. Половина леса утонуло, навсегда изгадив некогда чистейшие реки. По лету некоторые русла обнажают устланное топляками дно. Ужаснейшая картина. Рубили могучие кедры, выдавая их за сосну. До сих пор прорубленные переселенцами в лихие годы просеки завалены брошенным лесом. По ним с трудом перегоняют колхозный скот, животные ломают на полусгнивших брёвнах ноги, обдираются сильно, а колхозы всё спорят кому просеку расчищать. Это система, привнесённая сюда коммунистами. Система наплевательства и бесхозяйственности, которая, в конечном итоге, и погубила страну.
Некоторые рассказы Астафьева перечитывал, уж больно красиво он описывал природу Сибири. Что тут скажешь? Великий писатель, великой России.
P.S. Статья написана в рамках объявленного каналом «БиблиоЮлия» читательского марафона, посвященного 102-х летию со дня рождения классика российской литературы Виктора Петровича Астафьева.
Благодарю Вас за то, что прочли статью. Всего Вам самого доброго! Будьте счастливы! Вам понравилась статья? Поставьте, пожалуйста, 👍 и подписывайтесь на мой канал