Такая тишина. Волны почти нет. Или мы так уже привыкли, что если не рвёт, не отрывает от обвязки, то уже полный штиль. По такой погоде вполне можно ходить во весь рост, даже не обращая ни на что внимания. Идёшь себе и идёшь, если это допускается правилами распорядка. Правда, в последнее время и ходить особенно не хочется. Всё таки, давно без земли, нормального питания и такого, всегда привычного и незаметного, земного.
Сашка со штурманом «колдуют» со своими приборами. Около них вертятся трубадуры –гранатомётчики, как участвующие своими трубами в исследованиях. Ловят солнечный лучик, загоняют его в трубу, зайчик высвечивается на поверхности ранца. А там прочерчено и прорисовано то, по чём эта бригада определяет координаты плота. Опять же с точностью в сотню километров.
Что нам это даёт?
Во первых постоянный контроль местоположения. Мы твёрдо знаем, что идём к суше, а не носит по кругу или к Северам.
Второе. Мы корректируем курс.
Третье. Знаем, что в тёмное время суток не вылетим на берег. Не потерпим крушения или чего подобного.
Хотя сотня километров может быть или ближе, или дальше.
А главное, что ощущение контроля. Не просто мотаемся по волнам.
Подъём, зарядка. Утренняя поверка. Все дома. Ни в самоволке, ни ещё где пропавших, нет. Оно и деться то некуда. И привязка постоянная. И контроль привязки по 10 раз на день.
«На флаг! Смирно!»
Отпели Гимн. Ободрились. День начался. Каждый выполняет свои обязанности.
Баев со своими боцмонятами проверяет обвязку. Там, где прошляпили отделённые командиры, всё исправляется моментом. Сегодня Ванька не «вливает по полной». Что то слишком мягкий. Даже кормовые стражи, у которых особая площадка, и всегда разбалтывается больше других, в недоумении.
-« Вань, а что ты сегодня такой ласковый? В увольнение ходил? С наядами и Ундинами на пляжах загорал?»
Не, ребята, сегодня у меня юбилей. Сегодня мне 25 лет. День рождения. Как я могу в такой день буйствовать. Организма покоя требует. Ведь 25 лет тому назад я только родился.
Хоть Ванюшка и шепотком всё сказал, а командир услышал. Вида не подал, но на ус намотал. Тут же пошептался со штурманом, потом инженером.
Час, второй. Регламентные работы выполнены. Как бы и пауза небольшая в делах.
«Строится!»
По нашему сегодняшнему положению это означает, что надо оставить все свои дела. Сесть ровно и обратить туловище к командиру. Что проще.
Минута и все в строю.
«Слушай!
Сегодня сержанту Баеву Ивану Прокофьевичу исполнилось 25 лет. Поздравляем вас, Баев! Желаем крепкого здоровья, успешного окончания похода.»
На большее, сегодня, у командира фантазии не хватило, но и такое пожелание, особенно успешное окончание похода, касающееся всех тоже, вполне было серьёзным.
К тому командир снял свои наручные часики «Победа» и вручил Баеву.
«Держи. Дома сделаем надпись. Оно и не особенно какой – такой подарок, но учитывая особенности времени и места, цену имеет.»
Ванька чуть слезу не пустил. Было это край как приятно и неожиданно.
Дома он бы унёсся в город. В кино, в библиотеку. На девчат поглазеть. Или ещё куда. А тут некуда. Очень ограничено пространство. И вахта круглосуточная.
Но Ванюшка не огорчается. Ему очень хорошо. Только строгостей он сегодня не нагоняет, а все местечковые командиры, учитывая особенность дня, вообще Ваньку оставили без работы. Сами тщательно проверили-перепрверили каждый узелок, настрогали гвардейцам, коль кто заслужил. И Баев сегодня остался без работы. Чему его боцманята весьма довольны.
Обед царский. Такой вкуснятины ещё не было. Совершенно без костей. Мягкое, жирное. «Вырезка»- обозначил какой то умник. Наверно это самая лучшая часть, как мы поняли.
А этот умник стал рассказывать, как он в Сочи работал поваром в престижном ресторане.
Наше заведение в старинном парке, - Ривьера, называется. Там князья всякие, знать кормилась. Обслуга, готовка на самом высоком уровне.
Времена изменялись. Власть другая пришла, а порядки остались прежние.
Продукты не кладут в холодильник впрок, а готовят только из свежего. Мясо, рыба. Всё только с фермы или моря. Живое. Трепещет.
Зелень не успевшая привять. Помидоры, огурцы. Всё, что душа желает.
«Васька, так душа, она не кормится помидорами, она другой пищи желает.»
Ничего ты не понимаешь. Сначала желает душа, а потом эти желания переходят в желания тела. Вот такая тут философия.
Васька разохотился и рассказывает о престижности поварской профессии, особенно не вдаваясь в подробности, что б не заставлять страдать общество. Он всё больше о порядках, заведённых с дальних времён.
Вот начать с мебели. Человек за столом должен сидеть удобно. Тело ровное. Опора надёжная. Т.е. зад, если говорить прямо должен полностью сидеть, а не свисать. Стул должен быть большой и мягкий, и тёплый.
Так что его, этот стул, греть надо?- встревает гвардеец.
Нет. Специально греть не надо. Но материал, подушечка, обивка должны быть не холодящими, а согревающими. И стол удобный. Просторный. Всё, что заказано поместить без тесноты.
Вот тогда и располагайся удобно, а мы расстараемся вкусно приготовить.
И обслуга. Без фамильярности и угождения. С достоинством. Точно, чётко. Всё вовремя. Без ожидания и перерывов. И прямо с плиты. Поэтому официант не только уборщик и подносчик, он регулирует весь процесс. УВсё время пребывания посетителя в ресторане. Как диспетчер в аэропорту. Кому сесть, кому взлететь, а кому повертеться в небе. Это талант! Уметь и чувствовать надо. Так и в ресторане: все одна команда. Как оркестр. Всё по нотам и с дирижёром-официантом.
Услышал бы тебя, Васька, настоящий дирижёр, так он бы тебе насказал за такое сравнение.
Не скажи. У музыкантов есть ноты. Одно и тоже, десятки раз исполняют. Репетиций сколько. А тут всё с листа. Каждый раз новое, не предсказуемое. И капризов бывает достаточно. Здесь сложнее. И опаснее. Так что не обидится умный музыкант, наоборот ободрится хорошим сравнением.
Долго идёт трёп про ресторанную жизнь. И получается, что это очень серьёзная профессия и требует полного уважения.
Как то,- продолжает тему инженер, -послали меня в командировку, в Прибалтику. Шауляй, Вильнюс, Таллин. Целый месяц изучать возможности мебельных производств, для их пригодности выполнять наши, военные заказы. Со мной послали начальника химической лаборатории. Женщину лет тридцати. Вот приезжаем куда. Устраиваемся в гостиницу. Она себе в номере, я себе. С утра завтракаем вместе. Потом на завод. Она по своим делам, я, по своим. Вечером встречаемся и в свои номера.
Питались в заводских столовых по талонам, которые выдал профсоюз ещё дома. А так как эта организация всесоюзная, то наши талоны обеспечивались везде. Хорошо в столовых кормили, но .. столовая есть столовая. Хоть где. Хоть в Рязани, Воронеже или Прибалтике. Четверг –рыбный день. Всё. Кроме рыбы ничего. Вторник –молочный. Я, правда, и не знал про вторник, но прибалты народ дисциплинированный. Всё по графику. А у меня от молока живот расстраивается. Я его с детства не пью. И не употребляю. Вот вторник и голодный, для меня, день. Разгрузочный.
Вот как то и говорю своей напарнице, что давай махнём в субботу в ресторан. День свободный. Кормиться на завод не пойдём. Что мы не в состоянии сходить в кабак, что ли? Тем более, что я мужчина, приглашаю тебя и тебе тратиться и не надо. Только согласие.
Она долго размышляла, но согласилась.
Дело было в Шауляе. Городок , как мне показалось не очень большой, скорее маленький. Народ всё ходит пешком, или на велосипедах. Авто нет совсем. Только изредка грузовичок проползёт тихонько. Но строго по необходимости. Чистенький. В магазинах полно всего и навалом. Особенно женского белья и причиндалов всяких, тоже женских. В наших краях о многих вещах даже и не знают и не помышляют. А тут всего, разного и с иноклеймом. Может и контрабанда узаконенная местными властями, может ещё что, но факт!
Сходил в парикмахерскую, подстригся, побрился. Весь с иголочки.
Вот появляемся мы в ресторане. У дамы темнее синее платье, я на прокат взял, на вечер, соответствующую одежонку. С бабочкой, жилеткой и прочим. Ибо там в кабак в другой одежонке просто не пустят. Может и пустят, но белой вороной, в полосочку, будешь точно.
Дело летнее. Вошли. Некто при широких лампасах нас оглядел, раскланялся и повёл, сам повёл, а не перепоручил кому, как это потом мы видели, к столику.
- Вам здесь будет удобно? Или вглубь зала? Или к окошку?
Давайте к окошку. Всё веселее будет. И поглазеть, что на улице происходит. И если что случится шибко непредвиденное, то и выбраться из общей толпы можно без потерь.
Пожалуйста.
Уселись. Осмотрелись. И не раньше и не позже чем мы устроились, подошла официантка.
А я то думал, что у прибалтов только мужчины на этих должностях.
Вам удобно? Вы готовы дать заказ?
А фигурка, я вам скажу, как в книгах пишут: точёная. И верно, как на токарном станке. Ножки, юбочка, бёдра. Ну, талия, та вообще конически-цилиндрическая. Выше пошло пошире. На спине срезано и плоско. Спереди тоже под плоскость, но торчатещё два тела точения, точно на своих местах.
Моя спутница меня молчаком толк ногой. Что уставился? Девок не видал? Так я тебе дома их без счёта напокажу. Перестань, мол, глазеть.
-Что бы вы хотели откушать?
А что у вас сегодня есть приличное.
-У нас всегда всё приличное. И готовят вкусно.
Спасибо. А что сегодня особенно есть такое –этакое?
-Сегодня есть куры. Это специально откормленные, для нашего ресторана.
А что такое специально и для вашего?
-Это означает, что специальные корма, питьё, уход. Тогда мякоть нежная, не волокнистая, с особым вкусом.
Давайте.
Вам, мадам, какой кусочек? Ножку, крылышко, гузочку?
Пожалуй, пару крылышек, и зелень. Можно риса немного.
Спасибо. А вам?
Поднял я глаза на её верхнюю часть, - мне грудку.
Она улыбнулась, кивнула точёной своей головкой на такой же точёной шейке, и удалилась покачивая остальными точёностями.
А я тут же получил ещё один удар по ногам. Не зашкаливай!
Всё однако прошло штатно. Курочка действительно оказалась вкуснейшей. Вино точно соответствовало этой курятине. Но я не пил, чем вызвал недоумение у официантки. Бульон, пышечки. В общем, насытились мы и стало подрёмываться. Оркестр даёт соответствующую музыку. Танго, блюзы. Ничего дёргательного. Всё дышит покоем и сытостью. Вот 23 часа. Конец. Народ растекается. Лампасы от столика и до выхода провожают каждую компанию или пару. Раскланивается. Приглашает на ещё. Мы тоже шевельнулись. Надо уходить, а счёт не принесли. Моментом появляется наша официантка: -вам не надо расплачиваться, вы живёте в нашей гостинице. А у нас принято обслуживать, в ней живущих, по выходным дням, бесплатно. Спасибо вам за посещение. Приходите. Всегда будем рады.
Хо –хо! Спасибо. Всё было хорошо, приятно и вкусно. Прошу передать благодарность поварам, оркестру и всем, кто сегодня на нас трудился.
Лампасы вывели нас на улицу. Подсказали дорогу и мы, довольные до нельзя, пошли в свои номера.
По ногам я не получил, но закрыть рот и опустить глаза мне посоветовали и без слов. Кто ж знал, что по возвращению из командировки, мя спутница уже будет секретарём нашего парткома, а я, бедный и несчастный, стану главным инженером всего завода.
С утра мы не виделись. Каждый свои дела творил. Дама носилась по магазинам и, конечно, по женскому белью промышляла. Я валялся на диване, пытался подвести промежуточные итоги, но работа не шла и просто валялся. Часа в три по пулудни, постучали.
-Входите, открыто.
Появляются два мордатых парня.
Здравствуйте. Нас послали пригласить вас на вечеринку.
Кто послал?
Джульетта.
А кто это такая Джульетта? Ich bin командировочный и у меня здесь никого знакомых нет.
Мы не осведомлены о вас, нам приказано передать приглашение. Вот и всё.
Парни были совершенно спокойны. Никакой волнительности или агрессии. Просто обычные ребята лет по 25. Мордатенькие, правда.
Джульетта это наша начальница. Вы её видели в ресторане. Она ваш столик вела. Такая смугленькая, стройная. С высокой причёской и белой брошкой.
Странно, белую брошку я не приметил, а всё остальное точно.
Спасибо ребята. А что одевать, что представляет из себя эта вечеринка?
Одежда любая, как вам лично удобно. Там музыка, немного танцы, кормёжка всё время. Ну, небольшие зажиманцы. До определённого уровня.
А уровень до пояса?
Парни засмеялись.
Да.
А как до пояса сверху или снизу.
Тупик. Оба переглянулись. Потом расхохотались.
Это кто откуда начнёт.
Хорошо. А как по времени и транспорт.
Вам к 19 часам быть готовым. Мы заедем и обратно в два часа ночи привезём. Вот такой режим.
Ого. Целая рабочая смена. Ну, будь что будет. Посмотрим на прибалтику изнутри.
Особо не чипурился, но в парикмахерскую опять заглянул.
-Молодой человек, вы же вчера у нас были. У вас всё прекрасно. Такой чуб, такие волосы. Вам годами можно нас не посещать. Или, молодой человек, вы сегодня к даме?
Этак полушёпотом испросил нестареющий Моисей Абрамович.
Вот именно. К даме.
Тогда я вас сам сегодня обслужу.
И как в сказке о голом короле. Мелькала бритва, снимая то, что ещё не наросло, ножницы щелкали и заливались соловьиной трелью, щёточки, щипчики, расчески всех мастей. Через час меня пригласили посмотреться в зеркало.
Смотрю. Ну, я. Кто ж ещё может отразиться в этом стекле. Но и не я. Это точно. Мне можно верить, ибо сам на себя смотрел.
Что там в зеркале не может быть никого другого, дураку ясно. Но это почти не я. Во всяком случае, идя на компромисс с самим собой, я таким себя не видел. Вот бы фотографию сделать. Да на работе показать. Не узнали бы. Сказали, что похож, но не ты. Ты вечно лохматый, задерганный. На части разорванный. А тут! Тут князь. И не менее. Но не инженер главного цеха.
Благодарствую, мастер. Вы такое чудо совершили, что сам себя не признаю.
Что вы, молодой человек. С вашим волосом и всем остальным, я только чуть прикоснулся. Это вы маму с папой благодарите. И дедушек и бабушек по всем линиям. Мне приятно было с вами работать. Вам спасибо.
Рассыпаясь в благодарностях мы распрощались. Об оплате мастер и слушать е хотел, обзывая меня подарком судьбы, ибо ему всегда приходится работать с плешивыми или местными, у которых волос редкий и никакой.
Ровно в 19 вошли парни, мы уселись в велокабриолет, и они заработали педалями. Так вот почему мордатенькие. Тут не столько руль крутить, сколь ногами вертеть.
Довольно скоро прибыли. Дорога горизонтальная. Ни горочек, как у нас, ни балочек. Кати по асфальту и кати.
Это дачный посёлок. Дома высокие, в два этажа, мансарда. Огорода нет. Только трава, цветы, фонтанчик. Там, в луже у фонтана плавают настоящие дикие уточки. На людей не реагируют. Домашние или обвыкшие.
Встречает хозяйка, эта самая Джульетта. Простенько одета, но всё остальное, как в ресторане. Всё естественное.
Посмотрела, аж со всех сторон было подалась обозреть.
А что ты думала, мы в России щи лаптем хлебаем? Не подруга, мы могём всё. И лохматыми по цехам мотаться, и фрак носить, и много много чего, о чём ваши западные мозги и не помышляют. Входим в помещение. Большая, пребольшая комната. Прямо зал. Вдоль стен диваны, перед диванами столики с выпивкой , закуской. Народишк плотно сидит. Видно собрались все. В уголочке эстрада. Там пианино, контрабас. На столиках ещё что то лежит.
Хозяйка представляет. Вот у нас сегодня гость. Прошу любит и жаловать. Николай Петрович. Спасибо. Начинаем.
Появились музыканты. Маленький Моня взял большой контрабас, подёргал самую тонкую струну и заиграл нечто медленное, но ритмичное. Остальные прислушались, подключились и полилась чудесная мелодия. Явно не восточного происхождения. Скорее от южноамериканского чего то. Может Бразилия, может Эквадор. Хорошо играют. Народишко зашевелился , поднялись парни, пригласили девчат. Со своих диванчиков. Видно давно сформированные кучки.
Мы сидим с хозяйкой вдвоём. Наша кучка самая маленькая. Но хозяйке виднее. Мы не танцуем. Я не обвык, не понял кто что должен делать. Она, тоже не торопит и не торопится. До двух ночи так далеко. Всё успеется.
Музыканты переходят с мелодии на мелодию. Кто танцует, кто сидит. Все потихоньку выпивают. Рюмочки маленькие, но напитки серьёзные. Ром, коньяк, виски. Этикетки на латинице. Но разобрать легко.
На мне роскошный белый наряд. Рубаха с распашным воротничком, белые с серебристым кантиком брюки, белые туфельки. И всё остальное тоже сахарно белое. Наглаженное и начищенного выше всех понятий. Оно не совсем соответствует, как сказано было: по простому, но проще мне не было возможности придумывать.
Подошёл парень, пригласил с собой. Тревожных мыслей не было, но для чего это понадобилось. Оказалось, что меня, как новичка надо ознакомить со всеми местами, которые могут понадобится. Логично и уместно.
Вот здесь туалетные комнаты.
Ого. Это действительно комната, а не уголочек с унитазом. Горшок, конечно стоит, но такой простор. И раковина, и поддон с душевой головкой. И комнат целых три. Ну, да ладно. Наверное засранцы собрались. Или перепьют. Так и этого мало будет.
Ведёт дальше. Здесь курительные комнаты. Тут кальянная, трубочная, обычная папиросно-сигаретная.
Вот здесь можно покушать хорошо. Что надо в холодильнике. В этот шкаф можно ставить и подогревать. Ну а что, тут и проголодаться успеешь. С 19 до двух ночи. Целая рабочая смена.
Вернулись. Хозяйка как и не видела, что я уходил.
Тактично.
Вышла дамочка. Взяла микрофон, сказала Монечке пару слов. Тот задёргал свои струны и дамочка запела. Тихонько, как помяукала. Немного поизвивалась, походила туда, сюда, снова запела. Типичная западня манера, что мы видим из редких иностранных фильмов.
Народ не пьёт, не жуёт. Все слушают. Не ресторан.
Вот девочка допела, поклонилась народу, оркестру. Все встали и хлопают. Не так уж восторженно, но активно.
Оркестр работает, народ пьёт и танцует.
Хозяйка тихонько поднялась и удалилась. Подошла девушка, пригласила. Как тут откажешь. Правил не ведаешь, конфуз может быть.
Танцуем. Легко идёт. Умело или врождённое чувство ритма и тела. Хорошо так потанцевали. Пригласила к себе за столик на рюмочку спиртного.
Нет, душа моя, я совершенно не употребляю. Никогда. Тут я соврал. С друзьями мы помаленьку прикладываемся. На рыбалке, на праздники. Когда и просто без темы и задачи. Сели и выпили. А тут. Народ не знакомый, я всем чужой. Лучше подальше от греха.
Сижу на своём креслице. Наблюдаю. Возвращается хозяйка.
Ого! Она вся в белом. Не хуже меня. Этакое лёгкое плтьице колокольчиком. Туфельки. На голове белая штучка, которую и обозвать невозможно, что это. Скажем-нечто. Вся светится.
Присела на своё место, а народ стоит и хлопает в ладоши. И есть за что. Хлопаю и немного краснею. Вынудил девку сменить наряд.
Вот и сидим рядом, сверкаем белизной.
Потанцуем?
Да я с удовольствием. Тут уже с девочкой размялся. Хорошо идёт. Даже легче, чем предыдущая. Прямо невесомая.
Ещё потанцевали, и ещё.
Вот вальс закрутили.
Теперь уже я приглашаю. Она как то удивлённо глянула, но поднялась и пошли. Хо-хо. Да она как умеет. Прямо как наши девчонки из балетного класса, в котором и я четыре года отпахал.
Спасибо. Вы, Николай, так легко танцуете. Прямо летаете.
А почто и не полетать. Я и е такое могу. Но придержу. Что хвастать.
Вот опять девочки запели. Вот и парни спели парочку чего то нерусского. Всё больше зарубежного.
Давайте выпьем.
Нет Джульетта, спасибо. Я в этом деле никакой. Совершенно спиртное не употребляю.
Почему. У вас что то болит?
Да. Душа болит от этого. С детства не пью ни грамма. Вы уж, не обессудьте.
Чай только, да воду.
Как в сказке моментом появился чай. Ого! Тут дисциплинка железная и глазки внимательные, и ушки длинные. Всё видят и слышат. Гнёздышко ещё то. Но грустить не будем, будем посмотреть. Пока нормально, пристойно. Интересно и приятно.
Танцуем, поём.
Вт и меня завело. Что вы мяукаете, Господи, прости. Дайте на весь голос, как у нас в роте. Так чтоб люстры звенели, листья с клёнов сыпались. Эх! Запою.
Джульетта, а можно и мне спеть?
Конечно. Что вы будете? Сейчас я Монечке скажу.
Не надо его озадачивать. Пусть мне пианино уступят.
Хозяйка поманила пианиста.
Дай нашему гостю инструмент. Он нам споёт.
Пианист от такого счастья аж подпрыгнул.
С удовольствием. Пусть сколько хочет поёт и играет. Я и пердохну и рюмочку выпью.
Чт инее преминул тут же, предварительно пройдясь по клавишам, мягким полотенцем.
Прошу. И жестом передал инструмент.
Настроение боевое. Прогладил клавиши. Придавил. Хороший инструмент. Мягкие податливые клавиши. Не скользят.
Помял, помял. Монечка поглядывает, пальчиками по струнам гладит. Микрофон предлагает.
Не Моня, ты мне, ротному запевале, такую штуку и не показывай. Мне в вашем зале и так тесно будет. И пою не ради славы, а душа просит. Созрела, терпежу нет.
« Есть на Волге утёс. Диким мохом порос…..»
Ого. Народ весь встал. Повернулся и замер.
Песня кончилась. Ещё подавил клавиши. Затих. Сижу смотрю. А они обалдетые, у кого рот раскрыт. Потом очухались и давай хлопать. Подходят, руки жмут. Девчата щёки мажут помадой. Тискают. Ещё! Ещё! Давай ещё!
Давай.
Сделаем. Тем более, что Монечка классный музыкант. Моментом подстроился и помогает.
«Ой, ты степь широоокая…..» Зальчик аж затрясся. А что ему этому залу. Вот когда сводные роты идут и три человека запевают, вот это да. Четыреста человек, почти батальон поёт. А тебя должно быть слышно всем. И голос не надо напрягать. Само льётся от сердца.
А теперь и Есенина вспомним. Тихонько клавиши перебираю. Остальные настраиваются. Принимают ритм. Пою. «Не жалею, не зову , не плачу. Всё пройдёт, как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охваченный. Я не буду больше молодым…»
У девочек и глазки помокрели, а хозяйка, как ротик приоткрыла, так и закрыть не торопится. А мне что? Песен на Руси без числа. Пой да пой. Оно и мне не сидеть просто так. Они все пьют, курить ходят. Так куда то бегают. А я сижу, пень пнём. Вот и разомнусь.
Но пора и честь знать. Встал, раскланялся, блеснул своей белой роскошью и отправился на своё место.
Народ, знамо дело опять хлопает. Жмут руки, называют свои имена.
Уселся. Есть захотелось.
Пианист уже чуть под хмельком, использовал неожиданный отпуск с пользой. Оркестр затрудился. Меня приглашают танцевать девчата с других диванчиков. И отказать нет возможности, и притомился слегка, и хозяйка рядом. Во, думаю, переведу стрелки на неё.
Подходит дивчина, а я ей на Джульетту указую. Мол я в её полной власти, ако решит, так и будя.
А та вся в белом, светится насквозь. Глазками этак показывает девочке: не будет дела. Иди на место. Та покорно сделала книксен и вернулась. Уселась на своё место и включилась в общий рёп. Не больно и не жалко.
Правильно.
А есть то хочется. Оно вредно в полночь есть, но вот не хочет живот умного, хочет есть. Тем более, что сам видел сколь всего много. Не слопала же компания всё. Хоть что то , но осталось.
Джульетта, что то есть захотелось. Как перекусить? Можно я тебя оставлю и схожу в харчевеньку, что мне парень показывал.
Пойдём.
О1 Она меня на «ты». Пойдём!
Ну пойдём. Она впереди, я чуть сзади. Белое платьице, как крылышки трепещут. Н идём не туда. Я ж помню. Вот сюда, потом вправо.
Нет идём вниз. Заходим. О, Боже, жареная картошка. С корочкой. Капуста, грибы. Да что б я так жил!
Садись.
Навалила полную тарелку, подвинула капуту, огурцы, помидоры. Потом себе положила. Едим. Ух, как хорошо. Но всему есть предел. Полно.
Спасибо. Спасла от голодной смерти.
А она смотрит. Смотрит.
Что так смотришь?
Как?
НУ вот так пристально. Как рентген.
А она как и не тут. Далеко. В себе.
Тебя разглядываю. Я первый раз в жизни русского вижу так близко. Мне было совершенно интересно, как ты поведёшь себя среди нас. Мне ты понравился в ресторане. Такой спокойный, без показухи. И меня разглядел всю моментом. А грудку ты заказал почему. Никто не любит грудки. Там мясо белое и плотное. Все берут крылышки, ножки. Ты первый за сколько лет грудку запросил. Почему? Вы все русские такие.?
Джульетта.
Называй меня Жу.
Нет. Это не имя , Жу, так у нас не принято. Я по полной, Джульетта
Тогда называй меня Фрося.
Эт почему?
Так меня крестили. Ефросинья. А по разговорному-Фрося. И нянечка меня так всегда называла. Она хоть и финка, но русский знала хорошо.
Пусть будет Фрося.
Так вот, Джульетта. Не могут быть все одинаковые.
Как любой народ мы разные. По индивидуальному заказу сделанные.
Нет, ты скажи, все русские не пьют спиртного.
Нет. Кто употребляет, кто нет. Всяк по своему. Но большинство, подавляющее большинство, не увлекаются.
А у нас все пьют. Почти все. А женщины больше мужчин. И спиваются. До полной мерзостности. Душа женская, по сущности свое, требует бескорыстия. Ласки простой, без смыслв и планов. Просто ласки. Тёплого слова. Прикосновения. А у нас всё по расчёту. По выгоде. Вот у вас так сидят группками? Хоть все друг друга знают много лет, а сидят только со своими. По работе, по месту проживания. Не смешиваются.
Нет. Такое у нас и помыслить не можно. Только все вместе ив перемежку. И поют все хором. От души. От сердца.
Раз вместе собрались, то какой смысл отделяться? Тогда дома сиди! Или на луну вой. Русские люди соборные. Им вместе всегда лучше, чем в одиночку. У нас, прости за такие тонкости, даже не пьют в одиночку. Самый горький пьнчужка, никогда один грамма не возьмёт. Ибо это позор. Верх позора.
А ты видел, как ребята и девчата здесь пили?
Видел. Каждый себе наливал и молча пил. Сам по себе.
Вот, Коля, можно я тебя так называть буду?
Зови. У нас это нормально.
Вот так , Коля, мы и уходим в какую то грязь, пучину. Мы никому не доверяем, во всём сомневаемся, ищем личной выгоды и, на самом деле, деградируем. Я не хочу так жить. Не хочу. Это не по мне. Я хочу иметь друзей, которые не ищут от меня пользы. Вот мой отец министр. Вот и прилипают все, ищущие от отца, а не от меня. Я промежуточный элемент. Нитка связи.
Как это министр. А ты официанткой в ресторане?
У нас в семье у каждого свой бюджет. Мне стыдно вымаливать у отца или матери деньги. Я зарабатываю сама.
А этот дом?
Это дом моего деда. Умирая, он отписал его мне. Вот и пользуюсь. У родителей свой дом, но я там не живу. Здесь.
А кто ухаживает, убирает, готовит.
Я половину сдала в аренду. За эти деньги наняла прислугу. Они всё делают. Это у нас так принято. Это норма.
Так скажи, Коля, почему ты заказал грудку?
Ты очень красивая, Джульетта. У тебя такая точёная фигурка, такие, прости, грудки, что заказать что то другое было невозможно.
Ну, так что ж, бери, что заказал. Их ещё никто не брал. Отдаю тебе.
Джульетта, ты с ума сошла.
Нет, друг мой, не сошла. Но я не ищу выгоды. Вот как сердце моё хочет, так и будет.
Это не сердце, Джульетта, это тело хочет. Оно придавило душу и требует своего.
Нет, Коля, я себя знаю. Это именно сердце. Тело здесь на третьих ролях.
Вот такая была командировка, ребята.
Товарищ инженер, а дальше?
А дальше, брат, то о чём мужчинам говорить не положено.
Подожди, Петрович, - вдруг вмешался штурман, -вот как раз дальше самое интересное и познавательное может быть. Весьма полезное для молодёжи.
Глаза гвардейцев так просительно смотрели на инженера, что он махнул рукой и продолжил.
Устоял я тогда. Не мог я такую красоту порушить. Помял и домой? А она? Как она потом? При таких достоинствах и вторым сортом? А вдруг и дитяти. Так я и сам тогда измучаюсь. Нет и нет.
Она в истерики не бросалась, руки не заламывала, но видно было что ей. страсть как обидно. Опять тихонько так сказала: -какие вы русские интересные и непонятные. Женщина просит. Сама! Отдаётся! Сам огнём горит, а о высокой морали не забывает и не поддаётся на искушения. Заплакала даже.
Ушёл. Долго бродил по всяким закоулкам и только к утру, началу смены ,вышел к заводу.
Моя спутница встретила на проходной. Молча оглядела моё белое облачение. Фыркнула, как рассерженная кошка. Выдала мне порцию неудовольствия и ушла на территорию завода.
Я постоял немного. Почесал затылок и отправился в гостиницу спать.
Это было правильное решение, ибо моя голова для работы совершенно не годилась.
Так мы и добили командировку. Молчаком. Она с талонами на харчи, я со своими железками. По вечерам уже не беседовали и наступило глухое отчуждение.
Вернулись домой. Всю дорогу она меня пилила. Пыталась воспитывать. А что мне? Кто она для меня? Зав. Лабораторией. Вот и всё. Связей любовных нет. Она держала себя в строгости. В контакт не входила. И командировка была сугубо служебная, хотя язычки и шелестели на эту тему бодро.
Вернулись.
Утром, на следующий день вызвали в горком партии и врезали выговор с формулировкой, за аморальное поведение в важной служебной командировке, но не повлиявшему на результат самой командировки.
Вот так. А если б повлияло? То выгнали бы, или занесли в учётную карточку?
Вечером того же дня. Меня, ешё тёплого от горкома, вызвали в обком.
Вот, товарищ Гридин, по согласованию с вашим военным ведомством и партийной организацией, вы переводитесь из уровня и должности начальника цеха, на уровень и должность главного инженера завода.
Примите наши поздравления и восстановите нормальные отношения с вашим парторгом.
А что мне их восстанавливать? Мы с Василием Петровичем утром, после горкома, обмыли мой выговор. В самых хороших отношениях, прямо скажем. Я ему рассказал всю историю того случая. Он смеялся и упрекал слегка, что прослабил я. Не надо было девочку обижать. У них там это принято за норму. Мы даже поспорили, но отношения у нас прекрасные.
Нет, товарищ Гридин. Василий Петрович теперь секретарь горкома, а Евдокия Сергеевна теперь ваш парторг завода.
Оп –па! Моя командировочная пила теперь мой партийный начальник. О, Господи, дивны дела Твоя. Вот она женская месть. Вот она бабья солидарность. И когда ж они состыковались? О бабьё!
Ну, покипело немного, а работы валом, не до разборок. Тем более, что эта Евдокия Сергеевна не злобилась и не давила.
Прошёл год. Очередной раз вызвали в обком.
На вашем заводе утверждена своя поликлиника и больничка на 20 мест. Ваша задача выделить помещения, переоборудовать по медицинским требованиям, подобрать уборщиц и других лиц, не медицинского персонала. Остальное: -оборудование, кадры, лекарства – обеспечит облздрав. Вам срок месяц. Исполняйте.
Вот хвороба то. Мы новую машину запустили в серию. Нам делать, доводить. Летать не перелетать, а тут больницу. Конечно, она край необходима. Тем более, что своя специфика. У нас и погоны на плечах. А госпиталь за двести километров. Всё правильно. Но… Работы то сколь.
И в городке новости. Квартиры сдают. В первую очередь медперсоналу нашей больнички выделяют. Опять хлопоты. Транспорт, грузчики. А всё на мою шею. Я и домой в свою однокомнатную хрущевку, забыл когда приходил. Всё на заводе, да на заводе.
Но точно в срок дела делаем. Больничку укомплектовали. Сам первый секретарь обкома целый день мотается с этими вопросами.
Наконец и их пристегнули, злопыхали производственники. Торжества открытия прошли без меня. Улетел на испытания машины в тяжёлых южных местах.
Возвратился через два месяца. Получил отпуск на неделю. Прихожу в себя. Валяюсь, книжки читаю. Что ещё надо человеку. Василий Петрович, старый приятель заглянул. По граммульке выпили. Потрепались.
Выхожу на работу. Куча дел. А тут секретарша, - Николай Петрович, вам на медкомиссию. Один вы остались. А нам надо свёрстку делать и отчёт писать.
Машенька, друг мой, некогда мне. Это ж в какую даль ехать. Там дня три будешь мотаться по этим эскулапам. Потом.
Николай Петрович. Директор строго требует. Мне так и сказал:-будет дёргаться, сама отведи. Пока не пройдёт всего, к работе не допускать!
Пойдёмте Николай Петрович. Там очередей нет. Всё, как в мечтах голубых. Тем более вам, главному инженеру, а сейчас Исполняющему обязанности директора, кто очередь устроит?
А где Борис Семёнович?
Пока в госпитале в Москве. Сердечко забарахлило. Сказали на пару месяцев потом санаторий. Примерно на полгода.
Пойдём те, Николай Петрович.
Сам пойду.
И пошёл.
Конечно! Больничку сделали, что надо! Аж загордился.
Регистратура. Этакая мордашечка сидит. Вскочила: -Николай Петрович, вот ваша медкнижка, вот последовательность прохождения. Проходите.
И началось.
Сесть, лечь, снять, одеть, спасибо, пройдите дальше.
Хожу. Перестал сначала галстук повязывать, потом вообще верх только набрасывал рубашку. А потом только в брюках остался. А что? В каждом кабинете одно и тоже. А коридоры пустые. Глазеть некому.
Ну, вот, кажется всё. Остался кабинет с какой то редкостной формулировкой и главврач. На подпись, печать и разрешение на работу. Ого как зажали.
Захожу. Рубаха на руке, галстук в другой. Здравствуйте, доктор. А доктор не доктор, а докторина. Спиной стоит и молчит.
Говорю громче:- здравствуйте, товарищ врач. Стоит.
Похожу ближе.
О! Джульетта. Что ты здесь делаешь? – Дурнее вопроса придумать было, конечно, трудно.
Поворачиваеся. Слёзы текут в три ручья. Такая же юная, прозрачная. А в этом белом халате вообще, как снежинка.
Не знаю, что со мной такое случилось. Ведь и упоминалась не так часто за это время. Порой взгрустнёшь. Сходишь к соседу, а он Василий Петрович, старый товарищ, погрустим вместе. Он бобылём живёт. Влюбился, а девка замуж вышла, когда он срочную служил. Вот так и не встретил более никого. А уж сороковник стукнуло.
Он всё твердил, что зря девку обидел. Хорошая была бы жена.
Петрович, какая жена? Это так, минутная слабость.
Не скажи. Из всего, что от тебя услышал, достойная девка. Упустил. И вот холостякуешь. Теперь совсем некогда по женскому полу работать. И на виду весь. Не побалуешься. Будешь, как я. Один. А одному нельзя. Природой не предусмотрено.
Ну ты ж сидишь?
Я, брат, другое дело. Я её до сих пор только одну и вижу. Мне любая другая не нужна. А без чувства, только мучение обоим будет.
Вот и стоим, смотрим друг на друга.
Коля, я к тебе приехала. Бери меня в жёны.
Вот тебе и медкомиссия.
Обнял её, а она слёзы в сто ручьёв. Целую глаза, лоб, щёки. Боюсь к губам прикоснуться.
Берёшь?
Беру!
Вытерла мордашку. Взяла медкнижку, раздевайтесь.
О, Господи, так на мне одни брюки. Что ж ещё снимать? И где? И в такой момент?
А она смехом заливается. Нет, нет. Не надо дальше. Только рубашку. Что она там смотрела на спине. Что там тыкала острой палочкой не знаю, но написала :-«Годен», расписалась и печать поставила.
Иди к главврачу. Вечером приду к тебе.
Сижу на работе. Дел куча. Секретарша, Машенька, всё новые бумажки подкладывает. Кручусь белкой.
Пять часов. Сижу. Пять тридцать Работаю.
Входит Машенька.
Николай Петрович, хватит! Идите домой!
Маша, что это ты командовать взялась?
Николай Петрович, миленький, ну идите домой. Вам очень надо.
Почему?
Господи, какие вы все мужики бестолковые. Идите скорее. Вас же ждут.
Во бабьё. Все всё знают.
Шумнул на Машку. Бросил бумаги. Иду. Сунул ключ, открываю. Пахнет вкусно. С чего бы это? Дома только чай пью. Холодильник пустой.
Гляжу,Джульетта на моей кухне командует. Платьице, фартучек.
Кончилась моя холостяцкая жизнь.
Утром на работу. А Машка счастливая вертится, тоже аж светится. Завод весь, как бы и радуется.
Но ведь так нельзя. Надо всё официально утвердить.
Завожу дома разговор. А она смеётся.
Чо смеёшься. Надо всё сделать , как полагается. Я ж не бомж, а фигура. Мне никак нельзя.
А она заливается. И слёзы брызжут.
На, смотри. И даёт свой паспорт.
Изучай внимательно.
А что мне её паспорт? Что я там увижу?
Но открываю. Фотография её. Дальше. Гридина Ефросинья Александровна.
Поднимаю глаза. Что это?
Читай.
Прописка. Мой адрес. Воронеж, ул. Авиагородок, дом. 3, кВ. 5.. Только у меня квартира 6. Это что? На одной лестничной клетке? Через тонкую перегородку?
Читай дальше.
А что может быть дальше?
Но листаю.
Брак зарегистрирован.. со мной. Дата… тот день.
Ефросинья Александровна, как это можно?
Мой папочка, по моей личной просьбе. Он ведь министр был внутренних дел Республики, а теперь Председатель Совета Министров. Для него это пустяк. А я его попросила впервые за десять лет. Как он мог отказать?
На, супруженек, держи. И подаёт мне ещё один паспорт. Мой!
На фотографии я в белой рубахе «Апаш». Всё заполнено правильно, и адрес, и дата бракосочетания с гражданкой Миткявичус Ефросиньей Александровной. И номер паспорта мой.
Чудеса. Вот, и вправду, что блат выше Совнаркома (Совета Народных Комиссаров).
Однако вяли мы с собой Василия Петровича, Машку, пару друзей и пошли в ЗАГС нашего района. Вот, говорим, хотим зарегистрировать наш брак. Какие проблемы. Сейчас сделаем. Достаёт громадную книгу, листает. Проверяет на букву Г. Вот есть такой у нас уже товарищ Гридин Николай Петрович. Сейчас откроем эту страницу. Вот, простите пожалуйста, вы уже в супружестве. Никак не можем выполнить вашу просьбу. Ели у вас повторный брак?
Какой повторный? Дайте посмотреть эту самую страницу.
Пожалуйста, смущается работник ЗАГСа.
Мы с Петровичем разглядываем. Так и записано, что я и гражданка Миткявичус Ефросинья Александровна уже действительно сочетались законным браком, в нашем районном отделении, т. е. в этом самом и день и наши подписи. Настоящие.
Петрович пялит свои се6рые очи, все разглядывают наши подписи, а главбух авторитетно заявляет, что это именно моя роспись, точно такая как на банковских документах.
Я расписался ещё раз, Фрося, рядом. Абсолютно одинаково.
Что сказать. Умеют органы работать.
И живём мы теперь, соединив всю лестничную площадку в одну квартиру. Детишки бегаю просторно. И три двери на лестничную клетку.
Вот, что значит не поддаться искушению. Вот такой Дар будет Свыше. Учись, гвардия.
День проходит незаметно быстро Такой же обильный ужин. Вечерняя прогулка, совмещённая с гимнастикой. Разогрел нас физкультурник до пота. Внутренним жаром горим. Тут от верхнего не остыли, а он выпарил последние капли влаги изнутри. Зла на него никто не имеет. Он выполняет приказ и старается, что бы не расслабились вконец. Ибо хоть есть питание и влага, порой с избытком, но душная влажная жара выпаривает все силы.
Песни поём отдельно от движений. Правда ноги сами просятся пройтись с грохотом по бетонке. Простучать во всю подошву. И поорать. Выкричать всё, что накопилось за день. И на командира отделения, и взводного, который особенно придирался к каждой мелочи. С женой, наверное не поладил или ,что случилось. Командиры старшие прочищали все места. А на ком пары спустишь? Только на своём взводе. Вот гоняет и сам мотается. Бывает, что и замполит такую стружку снимет, что петь хочется и до вечерней прогулки.
А вот когда рота выстроится в сумерках дня. Старшина, а обычно он проводит прогулку осмотр и вечернюю поверку, подаст железным голосом команду: «Рота! Слушай мою команду! Равняйсь! Смирно! По -взводно, дистанция на одного линейного, шагом марш!»
Взвода вытягиваю роту в колонну и пошли по кругу строевого плаца. Подходит к трибуне, конечно пустой, по команде замкомвзводов « ИИИиии, Раз!», - взвод переходит на строевой шаг и врубает в бетон всё, что накопилось за день. Подошвы разогреваются, уже горят пламенем, а душа остывает, успокаивается. Ей уже хорошо.
Проходит рота полный круг. Стой! В ротную колонну становись!
Народ рассыпается из взводных колонн и перестраивается в ротную, по восемь.
Рота! С места, с песней, шагом Марш!
Вот тут и выкрикивай всю душевную боль, что ещё в тебе осталась от дневных воздействий.
Одна, вторая, третья песня. Душа чиста и блестит, и сверкает. Можно теперь и ко сну спокойно отойти, можно домой, натихую, письмецо написать, пошептаться с соседом по койке. Напряжения нет. Ты «белый человек».
Вот и сегодня мы пытаемся петь строевые песни, но они выходят тусклыми, не воодушевляющими. Размазываем слова по волнам и не более.
Тогда кто то запевает простую русскую песню о одинокой рябиине, что стоит и без надёжной опоры качается, которой хочется перебраться к дубу и стать под его защиту. Но деревья не ходят, куда вздумается, и рябине век одной качаться предстоит навсегда.
Эта песня пошла. И слова, которые и не учили специально, но слышали дома, всплывают в памяти.
Атлантика, утихни! Слушай, как поёт русская душа!
Скоро месяц, как на воде. Скудное питание, жара, сырость, нет воды. А русский человек поёт. Сердцем поёт, в котором всегда есть грусть. Какая то внутренняя, без срока и времени, глубинная грусть. Как основа, что ли, русской души.
« Гори, гори, моя звезда.
Звезда любви приветная.
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет, никогда.
Ты у меня, одна заветная ,
Другой не будет, никогда.»
Это, как о Родине. Другой не будет никогда.
Чалышев тихонько даёт команду: -Отбой.
Плот затих, волны затихли. Нептун заслушался, загрустил. Ему хочется к нам. На Рязань, Псков, Орёл. Ему хочется в Сибирь, где звенел кандалами каторжник, где « однозвучно гремит колокольчик и дорога пылится слегка..», ему хочется понять, что такое Русь. Как она взращивает таких людей, которые в создавшихся условиях, не паникуют, не впадают в истерику , а спокойно несут вахты. добывают корм, сохраняют воинскую дисциплину и поют такие душевные песни.
Небо прикрыто лёгким покрывалом. Как то и не душно. Кроме караула все спят. Мы уже научились этому. Лежишь, смотришь в небо. Туловище привязано двойной стропой по бёдрам, ноги в переплетении обвязки, в руках узлы, той же обвязки. На груди автомат. Под головой что нибудь хозяйственное . Чаще всего противогазовая сумка со всяким барахлом. Мы уже не лежим в лодочках. Мы живём на суше. Как в гамаке. Сознание улетает. Сон.
Утро тихое и мирное.
Солнце светит в щель между горизонтом и краем верхнего облачного колпака. Лучи прыгают по волнам и рассыпаются золотисто –зелёными зайчиками. Но! Тишина. Ни петушок не запоёт, ни бурёнка не издаст утреннего рёва, ни воробышек прочирикает . Тишина. Глухая, влажная, тяжёлая тишина.
Только утренний доклад караула и наблюдателей. Состоящий из двух слов «Всё нормально»
Эти дни море даёт нам отдых от всех трудов, что мы понесли. И мы, с благодарностью, принимаем.
Штурманская команда радостно шепчется. Тычет пальцем в карту.. По их подсчётам, мы уже километров на пятьдесят углубились на территорию Больших Антильских островов. Значит не пролетаем фанерой над Парижем, а точно идём к суше. Ещё до доклада командиру весь плот в курсе, и это вызывает прилив бодрости.
-Саня, Мандрик, а что это за острова?
Испрошает народ у начальника астрологической службы.
-Не знаю. Вот у товарища штурмана спросите.
Но командирский голос пресекает нарушения распорядка и жизнь продолжается заданной скоростью и направлением.
Но уже сильно по другому. Не как вчера. Шутка сказать, что почти пришли. Вот уже и по земле оттопали полсотни километров. А раз земля, то есть вода, которую можно пить без ограничения. Еда, приготовленная обычным, нормальным способом. Вот повара у нас есть классные, ресторанные. Наготовят всего и всякого. Земля! С роду никто не думал, что она так нужна. Вот она есть и есть, её и не замечаешь. А как ушла, осталась вдалеке, так и понадобилась моментом.
Весь день в каждой голове стоит вопрос. Что за земля, кто живёт, как живут. За кого? Кто там хозяин?
И, как уже стало обычным, после обеда народ отдыхал. Оно и в части был час сна после обеда. Но тут этот час занимал время от обеда до ужина. Кто действительно спал, кто говорил с соседом. Кто слушал говорящих. Все, кто свободен от несения службы имели как бы личное время.
Сегодня все с надеждой смотрели на штурмана. Перебрались поближе. Устроились.
Большие Антильские острова, -начал штурман, - это как щит закрывают материк от океана. С юга они идут от Венесуэлы, на севере до Мексики, полуострова Юкатан. Между островами и материком лежит Карибское море.
Острова открыл Христофор Колумб в 1492 году. Потом вторым походом и третьим. Все острова были захвачены испанцами. Главная задача найти золото. А, в принципе, обогатиться. Если сам Колумб относился к местному населению по человечески. То его последователи просто уничтожали. Превращали в рабов и эксплуатировали, наживая баснословные деньги.
Все острова, часть Венесуэлы, Мексики всё попало под владение Испании. Население, которое было десятки миллионов индейцев, сократилось до нескольких сот тысяч, кое где и до нескольких тысяч человек. Завезены были чёрные рабы, которые выполняли все работы. Золота особенного не нашли. Но на богатых землях делали своё богатство.
В состав Больших Антильских островов входит Куба. Самый большой остров этой группы. Так скажем, половина всей территории и четверть населения.
Основной язык испанский. Кое где остался родной.
Теперь это более-менее самостоятельные государства. Куба, Каймановы острова, Доминиканская республика, Ямайка, Пуэрто-Рико.
Сама Куба, это около 1600 островов. Остальные, примерно, то же.
Что ещё можно добавить?
Пуэрто-Рико принадлежат, фактически, США и, кажется Каймановы острова –Англии.
Множество островов не имеют совершенно никого из населения. Жизнь идёт в крупных городах и на больших плодородных землях. На плантациях.
Проминуть эту гряду мы не сможем. Войдём в них. Где то здесь начинается известный Гольфстрим. Такое сильное тёплое течение, что срывает корабли с якорей и выносит в океан.
Вот то, что наскрёб в моей голове. Поэтому на север нам никак нельзя, и что б не влететь в Гольфстрим, надо брать южнее.
Народ разбрёлся по своим местам. И начал «дорабатывать» рассказ штурмана.
Вспомнили и имена Валаскеса, Хуанов и Корсесов.( здесь несомненно неточности имён) Как они травили людей собаками, жгли на кострах. Пытали всячески, желая найти золото. Как сопротивлялся народ. Но что можно было сделать против пушек простыми или, даже, отравленными стрелами. Ничего. Только умереть. И умирали.
Что на этих островах не утихало национальное движение за освобождение. Что здесь скрестили свои копья с испанцами англичане и французы. Которые отобрали часть островов. Но и сами были выбиты народом. Изгнаны и образовались самостоятельные государства. Но! Это уже были не те люди. Не индейцы в подавляющем большинстве, а смесь белых, чёрных, бронзоволицых. Коренного населения почти не осталось.
В 1902 году и Куба стала государством. А в 1959 совсем освободилась и создала социалистическое , не зависимое от США государство, которому мы помогаем, поддерживаем и сейчас туда , вместе со многими войсками идём.
Там наши мощные атомные ракеты, которые не дают Америке сильно нажать на Кубу, да и на нас тоже. Ибо от Кубы нашим ракетам лететь до США совсем немного. А от США к нам, ох как далеко. Запросто и посбивать можно. А ту, никак. Рядышком.
Плот продолжает свой путь. Дни похожи друг на друга. Море спокойно и работы по спасению самих себя минимальны.
У рыбаков напряжёнка. Рыба ловится очень плохо. Какие только хитрости не изобретаются, но паёк значительно снижен. Нашествие черепах не решило проблемы, ибо варить не на чём, а потреблять сырую, командир категорически запретил.
«-Не так далеко осталось. Вот обсерваторы говорят, что мы давно по суше ходим. Значит, скоро будем. Не станем рисковать. Будем сидеть на проверенном питании». Оно то да, но есть и пить хочется, а солнце пощады не знает. Палит и палит. Да и душно, хоть и воды вокруг море- океан.
Штурман от Больших Антильских островов, с их креолами, индейцами и прочими, от завоеваний и междуусобных войн, перешёл к освоению нашего Дальнего Востока, Сахалина, Алеутских островов, Аляски.
Оказывается, там, на Сахалине люди жили тридцать тысяч лет назад.
На севере Якутии открыты вообще целые города. С культурой, производствами.
В те времена там бродили большие стада мамонтов, шерстяных носорогов, весом по несколько тонн. Конечно, не зря такие бивни росли и рога. Были ещё и крупные хищные звери, которым и предназначались эти рога и это мясо . Ведь природа не так расточительна, что бы наделять кого чем без надобности. Вот и вырастали бивни и другие орудия защиты.
Из бивней делались наконечники копий ( обнаружены кости оленей с застрявшими там такими наконечниками. ) , посуда, украшения с прекрасной резьбой. Даже иголки! Сантиметров по 6 по 8 длиной, диаметром до 1мм, с ушком для нитки. Во как! На бивнях кроме рисунков было и письмо. На том, древнем языке, которым тогда пользовались.
Наверное, климат был мягче. Ведь мамонты и носороги травоядные. Чем то кормиться весь год надо. Кто его знает. Но вот скелетов без числа. Находили даже свалки костей, где таких бивней и рогов тысячи тонн.
И это всего – на -всего в сотне километров от побережья Северного Ледовитого океана.
Учёные не могут пока похвастаться расшифровкой записей. Пропал язык. Не за что зацепиться. Сомнений нет, что с улучшением инструментария, наука всё же сможет осилить эту проблему. И тогда мы почитаем книги написанные 30 000 лет назад. Про быт, про охоту, про любовь древних. Ведь без любви никто в мире жить не может. Как сватались. Какой калым давали. Наверно целого носорога или мамонта. Во что одевались. Как лечились. Всё интересно. Было ли начальство и как себя кормило. Или их кормили. С ложечки. Есть над чем учёным потрудится. Такие книги мы зачитаем до дыр.
Вероятно, нынешнее население есть потомки тех жителей. Бегать то нечего. Живи себе и живи. Те же олени, пушной зверь, птица. Морской зверь. Реки. Уголь, дрова. Всякие минералы. Для нормальной жизни всё есть. А что холодно, так и одежда тёплая. Главное –питание.
Вот птицы. Любая переносит морозы до 50 -60 градусов. Только бы корм был. Почему и улетают зимой на юга. На зимнюю кормёжку. А живут, потомство дают на Северах.
Значит это их древняя родина. Именно родина, но изменение климата, заставляет их, спасаясь от бескормицы, осуществлять такое путешествие. Порой очень далёкое, и совершенно не безопасное.
Кому б это хотелось за просто так, без крайней необходимости, лететь аж в Африку. Да никому. Есть, правда, птички, которые просто южнее перемещаются. Например наши северные утки живут в районе Сочи. Всю зиму там кормятся, а по весне –домой. В родные края.
В Сибири, край, как много интересного. В лесах находят целые города. Со всей городской структурой. Мощные астрологические сооружения. Водопроводы, канализации. До сих пор не понятные вещи и устройства. По всему видно, что заселена была Сибирь плотно. И умно.
Но, опять же , что то произошло такое великое и трагическое, что приходится Сибирь осваивать заново.
Штурман делает перерыв. Отвечает на десятки вопросов.
А как? А кто?
О, гвардия, если бы я сам знал это.
Что мы, собственно знаем? То, что накопали. Осмыслили с точки зрения современного человека. Вот и всё.
Хорошо вот в эти века. Когда есть письменность, государственность. Цари, короли. Когда пишутся приказы, указы. Казна выделяет деньги. Организуются экспедиции. Кто захватывает , кто открывает и осваивает. А что осваивать, если там живут люди. Это не освоение, это насильно подогнать под себя.
Вот, как испанцы креолов под себя подмяли. Так и до сих пор редко где родной язык. Либо испанский, либо английский. Кто кого переграбил.
А что наша Сибирь, товарищ штурман. Мы её как? –поработили или освоили.
С Сибирью проще. Туда, а там никогда не было крепостного права , сбегал народ наш. На вольную жизнь. От дурковатых помещиков. И по разным причинам. Так что русских людей там знали очень с далёких времён. Потом Ермак Тимофеевич туда нацелился. Увидел, что кроме Кучума, или как его там правильно, ханства, государственности нет совсем. Так, живут себе люди с древней организацией. Конечно, какое то начальство есть. Князёк или бабайчик. Без этого нельзя, не получится. Но без чиновников, писарей, юристов.
Россия давно имела интерес к восточной части территории. Но, видно, время не приходило.
А когда пришло, то морским офицерам, после специальной подготовки, было предписано пройти северами от Балтики и … куда получится.
Получилось.
Затем и по Тихому океану. Амур, Сахалин. Камчатка, Чукотка. А там Беринг и Алеутские острова нашёл Описал и присоединил к Русской короне. Аляску. Туда сразу и купцы лыжи навострили.
А с юга другие экспедиции. По Амуру. Капитан-лейтенант Г. Невельский прошёл до устья Амура. Нанёс на карту. Потом доказали наши исследователи, В.М. Головин, П.И. Рикорд, что Амур судоходен. Они описали Курильские острова, Сахалин.
Частные компании мигом двинулись на Восток. Строились остроги, зимовки.
Вот всё время клянут правительство той России о нерадении к новым землям, о тупых чиновниках.
А возьмите в толк. От самого побережья Тихого океана и до Петербурга , работает транспортная линия. Дорога. Со станциями, лошадьми, дорожной службой. Платится из казны зарплата. Поставляются корма. Материалы. Это всё государство делает! Не частники, сегодня хочу, а завтра , нет. Государство! Тут без личностей, без состояния здоровья или настроения.
Конечно, это не шоссе с кафе, заправками, магазинами. Но это государственный дорожный тракт. Круглые сутки работающий. И по документу, подорожная грамота называется, дают бесплатно лошадей, кормят, представляют ночлег, если командировочный может его себе позволить, а не мчит денно и нощно.
Россия здесь очень потрудилась.
Более того! Она всему миру объявила, что севернее 51 градуса северной широты всё принадлежит России, весь океан! Это территориальные воды России. Во как! И что бы туда сплавать кому, надо от нашего Государя иметь разрешение. Тоже возьмите на ум: -от Государя, а нет от чиновника хоть какого ранга. Это хоть кого приструнит. И уважать законы Российской империи заставит.
Конечно, дорого досталась Сибирь. Одно, что природные трудности. Но и человеческие препятствия были. Та же Япония пленила Головина. Китайцы навязали нам Нерчинский договор. И у нас не было в то время сил, ему противостоять.
Но всё со временем стало на своё место.
Россия, т.е. правительство, казна, прислали грамотных, стойких людей. Сделали необходимые измерения, исследования, обмеры и промеры.
Теперь мы с вами имеем настоящую Сибирь.
А населенные пункты: города, посёлки, прииски, рудники, целые территории или проливы, бухты носят славные имена наших предков: Хабарова, Невельского, Муравьёва, Беринга, Шмолёва, Дежнева, Москвитина, Ермака,
Правителя Русской Америки Александра Баранова, вице-адмирала Путятина, лейтенанта Сгибнева, Крузенштерна, Сарычева, Литке, Коцебу, Врангеля, Шишмарёва………
Вот, такая, гвардейцы, весьма и весьма краткая история.
Которая началась официально с шестнадцатого века, а фактически гораздо раньше, и продолжается до сих пор.
Аплодисментов не было. Но каждому привиделась наша Сибирь. Ого какая.Западная, Восточная. Камчатка со своими вулканами, гейзерами, сопками, бухтами. С раскосенькими камчадалами, как они изображены в учебнике географии, упакованными в меха. Везде олени.
Знаменитый и всегда на языке Магадан. Золотые прииски. Верхоянск с жуткими морозами. Полюс холода СССР.
Сахалин, который заселён был японцами после войны 1904 года. А после Великой Отечественной вновь ставший нашим. А там 300 000 японцев. Заводы, фабрики. Рынки и прочее. Как решать с людьми. Живые ведь. Не выгнать так сразу. Но благополучно разрешили все вопросы. Строим там сами. Уголь, нефть добываем. Морепродукты. Вся страна знает сахалинскую рыбу.
Так и идут дни. То инженер расскажет о производстве самолётов. Что на каждый элемент, например, крыла, делается чертёж в натуральную величину.
Ого, товарищ инженер, а если крыло как футбольное поле?
-Значит и чертёж как футбольное поле., кивает головой инженер. Такой порядок. Безопасность! – вот главный кретерий.
А как вы на самолёте оказались?
Это, край, как просто. Нарожали мы с Фросенькой детей. Я всё больше на испытаниях, в кабинете сидеть некогда. Мотаюсь то на крайний Север, то на крайний Юг. Бывает, и в Африку умотаю. Дело серьёзное. Там надо решать, а не долго и долго согласовывать.
Как то примчался министр. Даже два. Один военный, другой мирской, светский. Серьёзный вопрос надо решать, а я аж на юге Африки.
«Где директор? - а я уже директором тогда стал, ибо нашего забрали в министерство авиационной промышленности замом, -подать сюда и мигом.»
Да, так мигом и получится. А не хотите суток через пять? Это ж не территория СССР, где тебе зелёная дорожка и все виды довольствия.
Психанули оба и уехали.
Ну, я доделал там работы, возвращаюсь. Моя Фросенька мурлыкает, ластится.
Чо подлизываешься?
Коленька, бросил бы ты это кресло.
Как так? Кто ж меня отпустит? Они ж меня злектросваркой к этому креслу приварили.
А ты попросись. Мол, некогда мне в креслах сидеть, надо продвигать продукцию. Либо там, либо здесь. Разрываюсь на части. А от этого вред производству. Попросись.
Ну, лиса. А твой то интерес в чём?
У меня простой интерес. Муж дома. Со мной, с детьми. Больше никакого.
А зарплата?
А что зарплата? У нас и так лишка. Вон на книжке сколько. И без работы хватит на долго.
По этому пункту надо сказать пару слов.
Очень экономно хозяйство ведёт. Всё есть! Одеться, обуться, питание хорошее. Но лишнюю копейку не потратит. У меня два костюма. Один гражданский, другой с погонами. Всё. У неё пара летних платьиц, зимнее шерстяное одно. Коричневое. Шубка, куртка. Плащ. Вот и всё. Нет лишнего и навалом не валяется. Только носимое. Вот и набегают суммы на книжке. А там и три процента. Да облигации Госзайма. Много лишних, прямо сказать, денег, но не будешь же бастовать и от зарплаты отказываться. А ещё командировочные, что за кордон. Там сильно много.
Но, главное, что Фросенька, жинка с разумом на эту тему.
Только мы этак побеседовали. Вызывают в Москву. В военное ведомство. И, прямо с порога, начали песочить. Сначала мелкие птахи крыльями хлопали, пыль поднимали. Потом крупнее. Начальник управления, так тот и намекать стал, что раз так хочешь летать, так садись в самолёт и летай штатным инженером.
Я особенно не заводился. Одно, что устал от перелёта, другое, что как вы, птахи, не пойте, а решать будет только голова. Хозяин.
А потом вдруг думаю, а кто этим птичкам разрешил меня клевать? Это не должно быть, что вот так взять и клевать. Я директор авиазавода. У меня на плечах генеральские погоны. А всякий майоришко смеет пищать и пощипывывать.
Стоп! Иду прямо к голове, а там: - извольте подождать.
Мне? Ждать? Полковник, меня вызвали!
Вот, раз вызвали, так я и доложу, что по вашему вызову, товарищ министр, такой вот прибыл и ждет вашего разрешения войти.
Вот как выйдет, там пребывающий, и доложу.
О! Это что то новое.
А тут Фросенька вспомнилась. Я мигом успокоился и присел в креслице. Там и вздремнул.
Проходите! Пожалуйста, министр приглашает вас.
Тот идёт навстречу. Извини, Николай Петрович, иностранцы были. Заставил тебя ждать.
Рассказывай, как продвинул свою продукцию?
Ну, рассказал. А потом и спрашиваю:- а что мне оставить директорство? Мой главный инженер без меня хорошо справляется. Пусть он командует, а я в испытатели. Давай?
Ох и психанул. Метал, крушил. Огонь и пепел во все стороны. Ты генерал! А испытатели инженеры –майоры.
Ну и что. Просто погон поменяю, а звезду оставлю, хотел я пошутить.
Но видно был слишком голова заведён. Пометал огонь, обругал всячески.
На! Пиши! Все в кусты, на лёгкие харчи захотели.
Это я на лёгкие? –взбунтовался, загорелся и я. Зад просиживаю в креслах? В носу ковыряю?
Давай бумагу.
На!
Ну и написал.
Тот, почти не глядя, подмахнул. Всё. Иди. Мне с рядовым говорить не о чём!
Ушёл. Иду по коридору, а эти птички уже чирикают.
Пошли вы все….
Вышел, а тут машина. От гражданского министра.
Садитесь, вас Иван Петрович приглашает.
Не поеду. Я простой майор. Вот!
И тут же снял китель, а на рубахе погонов нет. Только лампасы остались, да такие показались широкие, что прямо стыд и срам.
Поймал такси.
До аэропорта!
Какого?
Ёлки –палки. Я ж своим бортом прилетел. Он стоит и ждёт меня в самом уголочке поля. А у меня ни паспорта, ни ещё чего. Только удостоверение.
Давай вези на военный аэродром. Знаешь где?
Сделаем.
Приезжаем, заходим с уголка, там, где моя машина. А она опытная, для десанта готовим. Лично Василий Филиппович приезжал. Утрясали тонкости этого дела с ним. Надо было бы показать сейчас, да вот такое случилось. Хоть бы улететь дали.
Ничего пустили. Пилоту толкую: летим домой. Выпустят?
А то т улыбается, -в салоне Маргелов вас ждёт.
Тот тоже улыбается, идёт навстречу.
Николай Петрович, давай сейчас на мой аэродром, там загрузим гвардейцев и бросим. Посмотрим, как с этой машины пойдёт.
Так надо их готовить под эту машину.
А мы приготовили. Мы макет сделали и отработали всё.
Давай! Прикажи пилоту.
Хотел я ему сказать, что я уже никто. Может и лицо гражданское. Но как огорчить такого человека.
Давай, говорю командиру корабля, перелетай к десантникам.
Есть перелетать.
По краю, по травке, пробежался и тишком, не набирая высоту, полетел. Через часик сели, приняли десант, Василий Филиппович с нами в самолёте. На возвышение уселся.
Бросили. Сняли всё на плёнку. Тремя аппаратами с разных точек.
Потом посидели у хозяина. Чайку попили. Самовар. Бублики, «Мишка на Севере» Богато живут, или передо мной прохвастали.
Маргелов очень хорошо отозвался о машине. Выпускай, Петрович, сотни две, а то и три. Ставь на поток.
Ага! Поставлю. Теперь пусть другой ставит. Я инженер-испытатель. И то, в лучшем случае.
Переночевали. Утром попрощались. Летим домой.
Выруливаем. Смотрю, а экипаж не полный.
Полковник, это командиру, нельзя вылетать.
Почему?
Инженера нет.
Так его вечером вызвали и сказали, что не вернётся. Летите без него.
Да?
Ну, да.
Ладно, я сяду. Умостился в инженерное кресло. Запустил двигатели. Сделал, что положено.
Выруливай!
Промяли травку. Взлетели. Идём домой, мой полковник хохочет.
Что смеёшься?
А как не смеяться, когда у меня в экипаже инженер генерал? Вон погоны то как блестят.
Заткнись!
Есть!
Вот так и летаю с тех пор.
Правда, не обидело начальство. Звание не отобрали. И приплачивают сверх занимаемой должности, за оное. Но здесь по штату майор. Вот я и майор. Что б гусей не дразнить, как говорила моя бабушка.
А самолёт находится на испытаниях всё время. Скурпулёзно ведутся журналы. Идёт исследовательская работа. Нам даже степени кандидатов наук присвоили. Командиру, штурману, и мне.
А что касается Фросеньки, так она на седьмом небе от счастья.
Я иногда подозреваю, что отпечатки её пальчиков в этом деле есть. Но я доволен больше всех, поэтому задумываться не о чем.
По министерствам больше не езжу. Хотя, сам голова иногда позванивает. Но на работу не приглашает. Так, на тормозах всё и спустили.
Вот жаль, что наша машина теперь приказала долго жить. А была на эксперименте без окончания сроков. Т.е. до полного износа надо было оную гонять.
Как там наш и ваш командиры. Живы ли? Эт мы здесь кучей, а они вдвоём только. Жаль, если что худое. Но.. У нас погоны на плечах. Не для красоты.
Инженер вздохнул тяжко. Да, и мы, то же.
«Командир, командир, -теребит за рукав старший наблюдатель. Проснись.»
Командир стряхивает сон. Суёт руку в воду и утирает лицо Потом набирает полные горсти воды, умывается основательно. Вытирает подолом гимнастерки усталое лицо.
-Что случилось?
Командир, смотри, птицы на плоту. Это не перелётные, -это от земли. Земля точно, где то рядом. Они не могут за десятки километров улетать.
Голос наблюдателя тихий, несколько, как и у всех хриплый, но все зашевелились. Слово «ЗЕМЛЯ» звучит как колокол. Даже если шепотом.
Командир разглядывает желтобрюхих птиц, которые и впрям не имеют вида «дальнебойщиков». Этакие плотные, брюхатенькие создания. Их штук пять, и держатся вместе. Перебираются по лодочкам, что то склевывают.
Все проснулись. Все уставились на птичек. А те, даром, что не хозяева, старательно осматривают всё, что есть на плоту. Людей не боятся.
-Командир. Это с необитаемых островов. Видишь, нас не остерегаются. Ходят прямо по ногам, только что на голову не садятся. Значит, они людей совсем не знают.
А гвардейцы уже строят нечто вроде школьной гимнастической пирамиды. Готовят поднять Сашку Мандрика, как самого длинного. Но тут с ними заспорили пулеметчики. Что ваш Сашка, он обычный парень, а вот наш Витька белку в глаз бил. Значит у него зоркость выше. Давай Витьку поднимать. Но спор утих быстро, ибо инженер шепнул, что не спорьте, поднимайте обоих. Народу хватит. На том и порешили.
Командир молчит. Ещё до подъема больше часа. Он не мешает. Не пресекает, ибо люди так устали, что на зарядку уже приходится поднимать силой. Оказывается и отсутствие работы утомляет. Тем более, что питание не по нормам для человека. А последние три дня вообще его не было.
Вот гвардейцы выстроили нижний ряд. Пятеро стоят на четвереньках, сомкнувшись в круг. Волна, прокатываясь под плотом, прокачивает и эту шестерку. Но они, крепко ухватив друг друга за руки и плечи, приноравливаются и создают устойчивую конструкцию.
Отделенный сержант наставляет: кто залезет наверх, то хоть что, а не падать и не прыгать вниз. Держись, сползай, если что, но не прыгать.
Ясно, что не прыгать. Порвать можно лодку и занырнуть в нижний этаж. Хоть далеко не провалишься, а опасно.
Строится второй этаж. Обе группы посматривают друг за другом. Советы дают. И мостятся во второй ярус. Сержант покачал конструкцию. Подправил. Теперь верхнего. Витька такой тоненький стал, что сам взлетел наверх. Держат его трое на стропах. Стараются. Но он сползает вниз. Не может устоять. Сильно качает на волне. Это снизу волна прокатывается, а на двух метровой высоте уже раскачка большая. И голова кружится.
Сашку тоже привязали. Он сначала на четвереньках осматривает горизонт, потом медленно поднимается во весь рост. Волны прогинают всю пирамиду, но Мандрик приноравливается. Изгибается всем своим худющим телом и, кажется, стоит. Вот он поднимает голову. Приспосабливает глаза к пространству. Проворачивается.
Вот и Синюков стоит. Тоже осматривает горизонт.
Тишина. Слышно, как птички бьют клювами по ранцам, выклевывая, что то, что не смылось водой.
Полный оборот делают смотрящие. Второй. Ничего. Сашка спускается вниз. Ложится на растяжки. Устал. Устал стоять.
Витёк еще смотрит. Приглядывается. Вот он даже руки в трубочку свернул. Попросил трубу гранатомета. Смотрит через нее. Народ замер. Что там Витька усмотрел. Он медленно поднимает руку. -«Командир, там что то темное.» Медленно сползает на настил и вытягивается, как и Сашка, прикрыв ладонью глаза.
Командир смотрит на компас. Точно с юга. И обычным голосом подает команду: «-Парусникам! Держать на юг. Чуть, даже, левее.»
Сна нет. Все к Синюкову: Витя, что там видел? Какое оно?
Витька держит ладонь на глазах. –Что то темное. Как короткая полоска. Может туча. А может и остров. Или гора. Но тёмная и от воды не отделяется.
Разговоров нет. Воплей или чего подобного тоже. Двадцать девять суток на воде. Уже все эмоции зализало волнами.
«Подъём!» Народ привычно исполняет положенные операции, скорее механически, чем осознавая каждое движение.
Отделённые командиры строжают до великой степени. Особенно при купании. Сами проверяют крепеж обвязки, сами придерживают. Команды подают не «свирепыми командирскими голосами, а типа: -«Миронов, Коля, осторожнее, волна идет. Рот закрой» -. И Коля послушно захлопывает рот, пропуская волну и на секунды скрываясь в воде. Есть общее притупление. Есть. Вот и надо быть осторожным и исполнять, и помогать.
Закончен утренний туалет. Все смотрят на кухонный наряд. Будет ли что, или, как вчера и позавчера, и третьего дня.
Сегодня будет. За ночь рыбаки натаскали больше сотни килограммов. Рыба брала на все. И на потрошок, и на красные тряпочки, и чуть не на голый крючок. А сержант Соловьев так просто забрасывал и быстро тащил. Цеплял кого за что. Видно и вправду близко берег. Но все эту мысль таят, боясь испугать, что то и, даже, не поглядывают на юг.
Да, сегодня еды вдоволь. Командир определяет норму- по пять сантиметров. Смягчая вопрос тем, что будет второй завтрак. Поздний, княжеский. Ибо после трех дней голодовки нельзя много потреблять. (А может намекает, что князья так рано не встают.)
Завтрак тянется почти час. Нет. Рыба обычная, но количество работ уменьшилось по объему. Есть свободное время, и командир всячески дает отдых. Но, ни зарядка, ни наряды не отменяются. Армия, хоть где Армия. Однако особенность условий, слабое, прямо скажем, питание, отсутствие нужного количества воды, -всё сказывается на человеке. А командирская важнейшая, а здесь, единственная, задача –сохранить всех. Всех до единого. Даже если его невзлюбят, будут упрекать или, даже, поносить всячески. Переживём. Когда всё образуется, то покаются поносившие и ворчавшие. Командир, хоть он и молод, твердо рулит. Не даёт проявиться растерянности или унынию. Все в работе, только нагрузки снижены.
Такая новость, однако, не побудила на большой треп. Каждый в себе тихонько молится. Как может, даже сам того не осознавая, он молится. Даже дают обязательства, перед собой, родителями, друзьями.А, может, и перед Богом.
Мандрик себе обещает: -вот домой вернусь (он даже не говорит : если) , на всю получку наберу выпивки (сам он не пьет совершенно), пойти в Училище, зайду в деканат, стану на колени пред профессором Кузнецовым: Виктор Иванович, простите дурака. Дошло, наконец. Вот, давайте, как на Руси положено, это дело прикроем. А пойду к Глаше, не то что помирюсь, а возьму за ручку и поведу в ЗАГС. И ей хорошо, и маме её, и моей. А мне, тем более. И соседу, которому морду побил из-за пустяка, прилюдно извинения принесу. Бутылочку, опять же, выставлю. Помирюсь.
Витя Синюков всё больше по звериным делам. -Не пойду больше на лося. Никогда. Вон, как тот раз завалили сохатого, а его подруга или жена так убивалась. Даже не отошла, когда он упал. а мы вышли его разделывать. Так и стояла рядом. Плакала. За санями до самого поселка шла. Говорят, что нашли её погибшей прямо за околицей. Всё! Завяжу. Буду по белочке ходить. По пушнине. А крупного не буду. На птицу ещё можно. Та дурковатая. Выстрела не пугается, когда загуляет. А вот на лося, всё! Не пойду!
-И Славка себе обещает. Отдам лодку соседу. Конечно, он совершенно виноват, что мою разбило. Тут уж что. Но детей у него четверо. Кормить надо. Без лодки как? Что наловишь? Пескарей только. А на зиму заготовить, насолить, навялить. Как без лодки? Вот не буду и дембеля ждать. Напишу домой. Пусть отец отгонит ему. А то, как то всё на душе скребло. Вроде и по честному, а вот скребло. И пить совсем брошу. Сашка вот не пьет ни грамма. Ни в увольнении, ни когда само лезет в глотку. Нет и всё. Вот и с сего момента: нет и всё. И домой вернусь, отец упрашивать будет: -не срами перед людьми, вернулся живой, здоровый, красивый, как не обмыть. И Славка видит опечаленное лицо родителя, его стеснение перед гостями. А те, вообще лица в ниточку. Как это не обмыть возвращение со службы. Вон орденов полная грудь, медали. И не обмыть? Невозможно такое. Ты нас не уважаешь!
Уважаю всех! Люблю всех. Рад, что домой вернулся. Но пить не буду. Всё! Сам себе слово дал.
Оно и не пил то, Славка, особенно. Но принимал. А сколько потом стыдов. И слез. Пообещал, по пьяне, жениться. А протрезвел, протер глаза и, назад хода. А девке, слезы, ей обидно. Хоть и не поломал ее, а все ж при людях было. И себе позор и девке худо. И мать её отходила палкой. А за что? Что я с пьяну наобещал.
Нет! Всё решено. И никто не соблазнит.
«На Флаг!- Смирно!».
Сегодня смирно, это сидя замереть с поднятой головой. Хоть волна и не высокая, но устоять уже трудно. Командир принял, может для него и трудное, но правильное решение. Смирно и сидеть можно. Пение никто не отменял и над «пучиной моря» плывет Гимн.
Вот, со стороны, как бы можно и не петь. Не до песен, прославляющих державу. Не скажи! Именно в этих условиях чувствуешь силу этого пения. И силу Державы. Складывает всех в единое войско. Не позволяет слабости человеческой взять верх. Не дает впадать в депрессию, как говорят ученые термины. Поднимает Дух! Именно Духом сильны все. И каждый в отдельности человек, хоть он кто. Воин или светский. И всё воинство целиком. Дух животворящий, Дух победы. Народ поёт. Лица светлеют. Усталость уходит. Сейчас начнется трёп. Обычный солдатский.
Но не получилось . Совершенно неожиданно, над все той же пучиной моря разнесся голос второго пилота. Он такой, пилот , невысоконький. Худенький. Скромный и незаметный. Все дни вынужденного путешествия и голоса не подал. Трудился. Дежурил, как и все офицеры, неся свою офицерскую вахту по графику. Но голоса его почти никто не слышал. Майор Степанов. Владимир Афанасьевич. Вот и все, что было известно.
А тут: «-командир, можно я спою?»
Слегка озадаченный этим вопросом, Чалышев, не очень соображая, что дальше будет, утвердительно кивнул головой и добавил: «-Конечно. Пой.»
Вот тут этой морской пучине и пришло великое посрамление.
«Ой, ты, степь широооокая…степь раааздоооольная…»
Мы, аж, глаза закрыли. Вот оно, после гимна, такой важной строгости. Ритуальной, даже скажем настроенности, -и, про дом, про великую Русскую равнину, которой нет предела. Она беЗкрайна. Это море, океан, хоть и большой, но имеет берега. Ограничен! А наша степь не имеет границ. Ковыли, которые под ветром, бегут волнами. Орел в синеве выси беспредельной. Что может быть родней. И голос. Какой у майора голос. Шаляпин! ( больше и никто на ум не приходит). Почему то лезет в голову Иван Грозный. Его поход на Казань. Собор Василия Блаженного. Минин и Пожарский на Красной площади. Наша станица, с памятником погибшим воинам. Директор Курсавской средней школы. В казачьей форме, с шашкой. Генка Колчев, одноклассник, с двумя медалями на гимнастерке. «За Отвагу» и «За Победу над Германией». (У него, как и у директора, просто другой одежды не было). Мой дедушка у самовара. Бабушка у печки. Родители. Соседи.
Вот сила песни. Во, как поднимает всю душу.
Майор смотрит на командира. Он знает, что командир должен сделать развод. Сказать свои нужные слова. Но командир утвердительно качает головой и Степанов, второй пилот, тихоня, поет. Теперь о любви. Что забрали у ямщика любимую девушку, отдали богатому. И как болит за неё душа. Как она будет жить подневольно. Он страдает и о себе, но о ней ещё больше, о тяжести её жизни. А вот теперь про другого ямщика, которому уже не надо гнать лошадей. «Нам некуда больше спешить. Нам некого больше любить. Ямщик, не гони лошадей!»
И волны притихли. И все лежат замершие и улетевшие в такие дали, куда может улетать только душа. Душа русского человека.
Командир прокашлялся: -Спасибо, Владимир Афанасьевич. Вот спасибо. Домой приедем, упрошу Командующего устроить сольный концерт у нас в части. Он любит такое пение. А встретиться с ним придется. Он из первых рук захочет услышать всё, как было.
И эта уверенность командира передается всем. Нет сомнения, что всё хорошо, нормально кончится. Что это не трагедия, а такое, просто особое было задание и его надо выполнить, как всегда.
Командир проводит наряд. Усиливает группу управления парусами. Там инженер ещё , что то придумал и нарастил парусность. Со штурманом определили направление.
Кто то вспомнил школьную карту, где обозначены прибрежные течения. Они идут вдоль побережья и к северу.
На планшете прорисовывают картинку и командир определяет направление движения.
Второй завтрак прошел в трудах, а к обеду! К обеду и вдруг! Все увидели долгожданную землю.
Просто кто то тихо сказал: «-Земля. Вижу гору. Вон там».
На это «вон там», все поднялись. И действительно, вон там, из моря торчала гора. Далеко? Как определить на воде? Но гора, есть гора. И даже цвет, как бы зеленый.
Командир стал, аж, строже. Собрал всех сержантов, офицеров.
«Строго предупреждаю! Ни какого самовольства! Следить за всем и за каждым. Напоминаю, что в радости делают глупостей больше, чем в горе и трудностях.»
В общем, такой всем разгон дал, что и на твердой земле не было такого.
Сержанты в свою очередь прокатали войско. Острожали, насторожили. Объяснили, что радость -это строжайшая и еще более, дисциплина. И, что нельзя погубить понесенные труды, какой –нибудь неосторожностью. Жаль, замполита не было. Тот бы очень душевно и, в меру строго, тоже донёс всем важность предстоящего.
Так это ещё не причалили. Ещё не встретили нас те, кто владеет этой территорией. Ещё много и много всего неизвестного. Но известно главное: скоро конец нашим морским скитаниям.
От этих вливаний народ повеселел, приободрился.(Конечно, вливаний на фоне горы, торчащей из воды.) Даже если и не обитаемой людьми. Но! Суша.
Предыдущая часть:
Продолжение: