История похода
Хронология событий с утра до ночи
……Гвардии Сержант Багров –Я, Гвардии Младший сержант Бельдинов _Я, Гвардии ефрейтор Бирюков_Я, Гвардии рядовой Брянский –Я..Идёт утренняя поверка. Сегодня настолько тихое море, что не верится. Просто гладкое. Как кто то растянул сине-зелено-голубое полотнище. Можно спокойно ходить по плоту, не балансируя и не изгибаясь.
После завтрака и приборки поступает команда:- всем отдыхать. Всем, это кроме наблюдателей. Они сидят на своих возвышениях и, не отрывая глаз от своих секторов, ведут обычный треп.
Товарищ штурман, зовет командир. Штурман переходит в «кабинет».
Надо с народом пару-тройку бесед провести. Этакого разгрузочного характера. О доме, семье, службе. Ну, о чем получится. Сегодня день отдыха. Кто хочет, тот пусть и спит. Этакая расслабушка, пока обстановка позволяет.
Может и инженер тоже пойдет?
Инженер, на вид несколько мрачноватый майор. Сидит всегда у «вышки» наблюдателей. Сегодня руки у него все в ссадинах и он их подставляет солнцу и ветру для просушки.
Инженер, -зовет штурман,- Петрович. Ходи сюда, дело есть.
Инженер поднимается, согнувшись дугой переходит к «кабинету».
Почто понадобился?
Вот командир поручает нам провести с народом развлекательно-полезные беседы. Давай ты ходи с носа, а я пойду с кормы.
Добре. Пойдем.
Они расходятся, присаживаются рядком с гвардейцами и прислушиваются к их разговорам. Но раз внедрились, то, конечно, солдатики тут же спрашивают, а что это вы к нам?
Да так, командир направил на разговоры с вами. Поддержать духом. Внести нечто новое. Немного отвлечь от повседневных забот.
Народ отвечает взаимным интересом, и сыплются вопросы. Ибо не каждый день можно так запросто общаться с штурманом воздушного судна. Да еще и подполковником. И с такими красивыми штуками на мундире.
А вы давно летаете, товарищ штурман? А сколько часов, а куда, а какой самый дальний перелет был. А падали? Горели? Прыгали?
Штурман только головой вертит.
Нет. Не горел. Летаю с одним командиром всю жизнь. И инженер с нами все время. Это он с виду такой хмурый, а так веселый и, даже, пошутить и разыграть любит. А летали мы много. И на Севера, и на Юга. По всей стране нашей, которая поперек на 6000 километров, а в длину, так на все 11-12 тысяч потянет. Для нашей страны нужны самолеты со скоростями на 3-5 тысяч в час. А мы что? - самая большая у транспортника -400-500- Представляете, сколько времени лететь из Пскова до Благовещенска. Молодежь везти после выпуска. Пока довезешь, уже старших лейтенантов присваивать надо.
Вот мы, как то летом, очень серьезный перелет делали. Везли войско в новое африканское государство. Там совершился переворот. Колонизаторов выгнали, и надо было защитить новое правительство. Резидент запросил помощь в войсках, командование одобрило и нас, загрузивши битком, отправили в те жаркие края. Ну, раз летим в Африку, а там жара, чем надо запастись? Водой! Вот наш инженер, взяв свою логарифмическую линейку, нашелестел на ней, что пару-тройку тонн мы можем безболезненно захватить. По грузоподъемности. Добыл где то пластиковые емкости, отдав литров сто спирта, залил чистейшую воду. Емкости покрасил в защитный цвет, как военный груз. Утрудившись, хлебнул из бачка, а она сладкая. Да еще и с приятным привкусом. Он к владельцам этих емкостей. Это что вы дали, вода стала сладкой.
А это там сироп был фруктовый. Фруктоза или сахароза, что то из этой оперы. Там на стенки и дно налипло, не отмыть.
А пить ее можно? Не отрава?
Что ты, майор, это же природное. Считай мед!
Ну, коль так, хорошо. А то перепугался что то.
Не, майор, нормально. Пей себе газировку вдоволь, успокоили владельцы тары, уже несколько хмельные. Видно тоже снимали пробу от щедрот ВВС. Инженер все упрятал подальше и ни гу-гу.
Начала грузиться ваша братия, десантники. А барахла у них горы. Сами, как верблюды, да еще припасов мешки. Патроны, гранаты. Банки с дымами. Понятно. Народ на войну. Командир смотрит, смотрит. Подзывает инженера: -Петрович, а сколько это все весит? Мы ж не оторвемся. А ну посчитай.
Петрович останавливает погрузку, сажает в «Охватку» (это такая сетка для груза) гвардейца, со всем его грузом, сверху цепляет динамометр и хвостовой лебедкой приподнимает. Стрелка четко становится на 135 кг. Шелестит линейка и дает результат 8 тонн.
Нормально, командир. Еще недогружены. Можешь сильно не утруждаться. И погрузка продолжается.
Выруливаем на полосу, разгоняемся, а оторваться никак не можем. В самом конце командир еле отодрал машину от бетона.
Петрович! …Что ты насчитал! Чуть не угробились. А ну давай журнал.
Петрович подает журнал, командир шелестит губами, считает. Вроде нормально. А так будто еще тонны три –четыре лишку. Надо было с травки взлетать, наверное, прилипают колеса к бетону.
Петрович забирает журнал загрузки и ворчит под нос. С таким налетом, с таким опытом ему три тонны лишними показались. Пытается уйти к себе, но не тот у нас командир, что б ворчание инженера не раскусить.
Ходи сюда, мудрец. Говори честно, что прихватил?
Тяжко вздохнул Петрович и признался.
Балбес ты, Петрович. Хоть бы сказал. Я не позволил бы этому белобрысому капитану сунуть мне четыре тонны боеприпасов.
Инженер сначала задрал брови, потом расхохотался. Ты от меня четыре тонны, я от тебя три. Итого семь тонн! Как ты оторвался?
Так я ж думал четыре! Вот и оторвал.
Оба расхохотались и занялись своими делами.
Полет долгий. На пределе дальности. С промежуточной заправкой.
Садимся. Уже явно не север. Аэродром голый, как голова Никиты Сергеевича. Ветерок сухой. Губы обсыхают враз. Инженер понесся решать вопросы заправки. А там очередь. И наши машины, и иностранные, и еще всякой мелочи полно. Порядка нет, всяк лезет без очереди. Заправщики все черные, как уголь. Вот Петрович подкатывается к одному и шепчет. Заправь наши машины первыми. А тот, видно жулик еще тот, ему толкует, что надо мани-мани. Откуда у инженера эти мани?. У него кроме керосина и сотни литров спирта ничего и не бывает.
Мани НО! Есть вода.
У нас своей хватает.
Это необычная вода.
В чем ее необычность. Вода и вода. Мокрая.
Нет, браток, вода всегда разная. Вот та которая у меня –специальная. Мы ее везем в одну страну, где проблемы с деторождением. Женщины там красавицы. Стройные, мощные. Загляденье. А вот мужики- никакие. Болезненные, слабые. Ну, в общем мы им гуманитарную такую помощь везем.
А не проще мужиков привезти?- спрашивает заправщик.
Не, правительство не разрешает. Надо нацию сохранить.
Дури мне бошку, вояка. Вы десантуру везете. Вон сидят под самолетом.
Балбес ты, хоть и черный. Это прикрытие. Это же надо всё в тайне великой сохранить. И ты молчи! А то трепанешь, а трепачи долго не живут. Понял?
Да уж, понял, - выдохнул чернявый. А сколько этой воды пить надо?
Норма - литр в сутки. А там уже подбавляй или убавляй по потребности.
У чернявого проблеснуло, что то в глазах. Мысль пригнала возможность заработать. И даже очень прилично.
Эй воин, а сколько стоит это все. Цена?
Заправишь наши самолеты без очереди –я тебе тонну дам.
Сколько ваших машин?
Десять.
Много. Пять заправлю.
Нет! Мы все хором летим. Это ж военные машины. У нас и сопровождение, и корабли обеспечения, и все разложено по полочкам.
Черненький помыслил. Посчитал прибыли –убыли.
Две тонны!
Побойся бога, грабитель, -завопил Петрович. Это знаешь какие деньги. Ее литр стоит как тонна керосина. А я тебе за керосин плачу валютой! Это тебе только за скорость заправки. Хохол несчастный!
Но чернявый считать умеет. Он уже прикинул, зная ночную жизнь своего круга и её проблемы, сколько зазвенит в кармане мани-мани.
Две! И ни литра меньше.
Инженер сделал «серое» лицо. Ладно, вымогатель. Заправляй.
Чернявый «погудел» в микрофон, с кем то перетер вопрос и к нашим самолетам ринулась колонна заправщиков.
Тихонько подошла «варавайка» ( грузовик с подъемной стрелой, автокран с кузовом). Инженер вытащил две своих упаковки. Краска еще пахла, что убедило чернявых в тайне груза. Петрович открыл лючок, зачерпнул немного и выпил. Вот! Не отрава. Дал заправщику. Тот хлебнул. Оооо! Хороша!
Его приятели тут же, со смехом, посоветовали, к какой даме ему бежать, при остром проявлении свойств этого зелья.
Смех-смехом, а самолеты быстро заправили, документы подписали и мы вырулили на полосу.
Наш пилот всех пропустил вперед, а сам крайним, с самого начала полосы дал полный газ. Крылышки прогнулись еще на середине, потом перестали стучать колеса по стыкам, висим.
Петрович!!! Иди сюда!!!
Командир, мы только на две тонны легче.
На четыре, Петрович. Пока ты мотался, я две рассовал по другим машинам.
Вот так мы и летели. Прихлебывали сладкую водичку. Предлагали десантникам, но они отказались. Вставать нельзя. Пристегнуты. Выливать некуда.
Подлетаем. Уже собираемся бросать, но нас повернули. Летим дальше.
Еще чуть и готовимся к выброске. Тут команда: бросать с 500 метров. Командир орет, аж шея красная. «Не имею права! Не ниже 2500!». А там приказывают. И еще добавляют, что ты есть доставщик и не более. Привез и сей, как тебе прикажут, а не как тебе в уши надули. Тут война, бой идет. А ты мне провесишь их на высоте. Стреляй кого хочешь, на выбор. Они долго висеть будут. Ну и еще всякого. Правда, вежливо, без «прилагательных». Ну, а что ты скажешь.
Командир связывается со старшим перелета, а тот на него сорвался, но уже со всякими словами. Видно ему земля тоже вписала по полной. А он генерал. Видно заело. А земля главнее. Они там в огне.
Ныряем на 500. Командир сам рулит. Бросаем. Быстро вылетели. А тут команда: -Садись на шоссе, по указанию ракет.
Я не Ан-2, орет командир, я Ан-12.
Приказываю! Садись. Потом будешь мне про маркировку рассказывать!
Высоты нет, какое то ущелье, но широкое. Внизу колонны машин. Куда садится то?
Серия зеленых показывает куда.
Командир заложил такой вираж, что впечатало всех. Садится. Снова команда. Рулить к баррикаде и развернуть к ней хвостом. Стрелкам ждать команды.
Наш Антон вертится, как будто мелкая птаха. Куда степенность делась. Мы все держимся, кто за что. А командир вертит машину, что лисапед на леденелой дороге.
И тут грянул такой хохот, что штурман на полуслове замер.
Народ смеется, за животы хватается. Слезы утирают. И все, кто слышал, а это почти пол плота, хохочут.
Что случилось, недоумевает штурман. Что я такого ляпнул, сам не заметив.
Да нет, товарищ штурман. Все слова нормальные. Ничего лишнего с языка не сорвалось. Просто, тогда вы нас бросали.
Теперь хохочет штурман. Зовет инженера. Петрович, это мы тогда этих ребят бросали. Помнишь в Африке, с 500 метров.
Не может быть.
Да Петрович. Они. Вишь хохочут, аж слезы выбивают.
Так Это вы тогда утащили мою воду?
Нет. Мы только по стаканчику выпили. Её раздали по всему войску. Как раз всем хватило. Командир стариков, что там уже несколько лет воюют, со своим начальником штаба последний литр выцеживали. Но не пили, дюже сладкая была. Потом смеялись. Вишь, простая вода. Но из дома. И кажется такая сладкая.
Там, кстати не один контейнер был, а два.
Нет, один. Было три, два отдал на промежуточном. Один остался.
Мишка, иди сюда. (Мишка с другого конца плота. Он не слышал рассказа штурмана и разговора с инженером).
Мишь, сколько воды было в самолете, кода мы в Африке прыгали с 500 метров..
Один танк был на тонну. Второй на полторы. Меньший крашеный в защитку. Большой красного цвета. Прямо около летчиков стоял. Даже не привязан был.
Вот, товарищ инженер. Мишке тогда поручили раздать воду на подразделения. Он первая рука был.
Петрович чешет макушку. Что ж, я, хозяин самолета, полуторатонную фляжку не заметил?
Не знаю. Но воды было полторы тонны. Сам раздавал. Вы тогда на шашлыки пошли. К командиру стариков..
Вот надо Чалышеву рассказать. Он командиру стариков передаст.
Я все слышал. Передам. Однако, как все случилось. Такая большая земля, столько народа, а на плоту встретились.
Инженер, он везде инженер. Хоть в самолете, хоть на кухне или, вот, на плоту. Благодаря его стараниям наш плот стал прочно-упругим. Сама теория о чем говорит. Либо конструкция должна быть жесткой, но такой прочной, что прилагаемые внешние силы не в состоянии разрушить эту конструкцию. Либо сделать гибко-подвижной, как бы поддаться внешним силам, переместиться в пространстве элементам, «удовлетворить» внешние силы и сохранить конструкцию работоспособной. Первый путь нам заказан, ибо пересилить море мы не можем. А второй способ, как раз про нас. Только надо определить степень этой подвижности. Вот инженер и решил эти вопросы, наблюдая за поведением плота во время шторма.
Сегодня он беседует, по просьбе командира, с народом. Вернувшись в свой край плота он продолжил рассказ о инженерных творениях. Начав издалека, от Ползунова и Кулибина он перенесся в наши дни. Точнее, к себе на дачу.
Этот шаг правительства, по выдаче, но далеко не всем, трех соток земли близ города, был поистине революционным. С одной стороны он решал продовольственный вопрос. А с другой, снимал массу психологических, нравственных и бытовых сложностей. Редко, кто не любит свежий воздух. Тенистый садик. Беседку, увитую виноградом. Своё вино. Свою, в конце концов, картошку. Без химических добавок, выращенную своим трудом. Баньку на даче. Круг друзей-дачников. Может и собутыльников.
Петрович получил такой участок. Три сотки в районе бывшей самостийной городской свалки. И чего только там не было! И столы, и стулья, рамы ворованных мотоциклов, кроватные спинки и сетки. Доски, стекло, битый кирпич. Валялись телевизоры, радиоприемники. Не хитрая бытовая техника. Все, что выброшено из жилья, все было там. Вот городские власти и решили: пусть сам народ и наводит там порядок. Решили-сделали. Нарисовали план. Расписали кому где и выдали документ.
Петрович, вместе с геодезистом, которые разбивали в натуре участки, нашел свой. Отметил колышками, подписал и уселся на один из стульев, которых на участке было премножество. Стульчик еще крепкий, но не модный. Столярный. Могучие ножки, крепкая сидушка. Теперь у Петровича запела «жаба». А ну, как потянет кто. Ведь барахло в документе на землю не прописано. Он тщательно пересортировал «наследство», обвязал веревками и подписал. В смысле «прошу не брать, ибо сие есть уже моё!»Кто уважил просьбу, а кто и нет. Что и подвигло инженера оставить расчистку, а приступить к стройке. Четыре столба, дощаная зашивка, шифер- вот и готово. Тут и жена проявила интерес. Ты, Николай Петрович, грядки разбей, а я петрушку, морковь посажу. Будет своё.
Между полетами Петрович пашет. Жена сажает, но, оказывается, без полива, без воды ничего расти не желает. Так, чуть показалось и зачахло. Жена вопит: вишь все сохнет. Давай воду. А где её возьмешь, эту воду. В битончике возить? Инженер к спецам. Как воду найти. Ну, у нас на Руси знатоков много. Все всё знают и советов без счета. Только порой всё диаметрально противоположно. А инженер есть инженер. Ему нужна полная определенность для исполнения. Вот он вооружился медными проволоками, согнутыми под 90 градусов. Вытянул руки вперед и ходит по участку. Где проволоки сходятся, там отметку делает. Исходил, истоптал весь участок многократно. Две точки показывают, что вода есть. Тогда он забивает железные стержни и компасом пытается определить глубину залегания. Ведет прибор вверх вдоль железяки и смотрит. Вот стрелка крутнулась на 180 градусов. Стоп. Замеряет, умножает на 10. Это до воды. И начал копать колодец. Точно. На четырех метрах замокрело. Потом больше и далее пяти метров копать не смог. Установил кольца, сделал сруб и тяжелую крышку на замке. Понятно для чего. Вода моя!
Опять жена. Коля, а как доставать. Это ж, пока ты летаешь, все высохнет. Сделай насос. Ты инженер. Давай, мудри. А что мудрить. Электричества нет, и когда будет неизвестно. Если еще будет. Бензиновый мотор ставить. Так это надо жену научить. А она к этому никакая. Учительница начальных классов. Ножницами снежинки вырезать, лепить, клеить. Это умеет. А мотор, это выше сил.
И тогда Петрович делает изобретение. Из старого холодильника, алюминиевой 40 литровой молочной фляги и двух труб делает фреоновый насос. Конечно, родной фреон холодильника пришлось заменить на подходящий, для этого дела. Рассказывает жене: как придешь на дачу , выкрути ведро воды., вылей на эту черную железяку ( радиатор) и все. Вода пойдет. Тебе только направлять ручеек по грядкам. Поняла? -Поняла.
Потренировал. И улетел на пару месяцев в дальние края.
Приезжает. Жена в слезах и строгий вызов в горисполком.
Что такое, Маша? Что натворила.
Кто? Я? Это ты натворил. Тебя вызывают, не меня.
Идет. Там его сразу в оборот. Как же так. Вы летчик, вы военный человек. Погоны носите, а обворовываете государство. И пошло, поехало.
Петрович человек рассудительный. Весь цикл воспитания прослушал с усердием. Но всё никак не мог понять ЗА ЧТО?
Когда воспитатель выдохся и замолчал, Николай Петрович спросил: а что я украл у государства? За что вы так меня строгаете?
Как за что? Он еще спрашивает. Что вы прикидываетесь? На вас вот жалобы со всех дачных участков.
О чем жалобы? Недоумевает Петрович, перемывая в голове все грешки против собратьев по земле. О чем?
У вас как вода подается?- Спрашивает чиновник, -насосом?
Да.
А за электричество вы не рубля не заплатили. Мы проверили все ваши платежи. Там за электричество нет ни копейки.
Погодите, -возникает Петрович, - а что у нас уже электричество провели на дачи.
У вас какой кооператив?
«Строитель.»
Чиновник смотрит в свои бумаги. Нет. Строитель будут электрифицирован через два года. Там пока нет.
Так, а как же я краду, если там еще нечего красть?- вопит Петрович, теребя бумагу, где прописано, что с него 300 рублей штрафу за кражу электроэнергии.
Вот вы сюда смотрите. Вот целая стопа жалоб на вас. И тут ясно написано, что насос работает день и ночь. Что вода разливается по всему участку. А раз насос работает и моторы не ревут и бензином не пахнет то, скажите мне, на чем работает насос? –На электричестве.
Инженер обалдело смотрит на чиновника и его извилин не хватает познать направленность мыслей работника исполкома.
Вот так товарищ лётчик . идите и платите. Не то! Отберем участок. Всё. С вами кончено. Пригласите следующего.
Петрович покинул исполком. Его голова слегка кружилась. И он решил идти в энергосбыт.
Но успеха там совсем не имел. Ибо тетя сказала: раз выписали квитанцию, а она в строгом учете и с номером, и занесена в журнал, и находится под контролем на исполнение, то надо платить!
Но там нет еще электричества.
Насос работает?
Да.
Значит воруете каким то новым способом!
Железная логика!
Петрович к замполиту. Тот к командиру полка. Собирают комиссию. Приглашают из горкома партии, городского профсоюза. Спецов из электросетей. Выезжают на место. Да, насос исправно качает воду. Струйка хоть и хилая, но поливает прекрасно. Вполне достаточно.
Электрики хихикают. Да тут пять километров до ближайшей линии. Какое тут электричество. И не пахнет. Бросьте дурью маяться. Не мучайте мужика.
Профсоюз, партия возражают: а жалобы народа!
Да то не жалобы, то жаба народа. У самих тяму нет, так давай добьем мужика, что б и у него не было, - орут электрики.
Председатель кооператива чешет потылицу. А ведь и правда. Света ведь нет. Как можно красть.
И вышла бумага, за десятком подписей, что не крал. А по сему, штрафную квитанцию ликвидировать, как ошибочно выписанную.
Вот такие, молодежь, кренделя бывают в жизни. А вы про полеты, про войны. В полетах порядок. Дисциплина. Все по регламенту. Армия.
Молодежь смеется. Поддакивают, что и у них всякого такого много.
Постепенно разговоры стихают. Инженер приткнулся в свое гнездышко, что рядом с наблюдателями. Штурман играет в ладошки с сержантом Михеевым. Но у того лапищи здоровенные. Пока повернет, штурман уже «выскочит из под обстрела». Оба смеются. Оттаивают.
Но и тут постепенно утихает. Сон обволакивает, убаюкивает. Войско спит.
Выспавшийся народ барахтается в воде. Плещется, смывает сон и готовится к полднику и ужину. Сегодня рыбы вдоволь и командир разрешает усиленное питание. Обсохли. Позагорали даже. Привели себя в достойный вид. Даже пряжки надраили. Все как дома. Солнце уже приостыло. Палит не так жёстко. Народ подтягивается, на сколько это возможно, к штурману. Он сегодня обещал поэтический вечер.
Командир проверил несение службы. Сделал кой кому накачку. Не смертельно, но важно для поддержания дисциплины. Обид нет. Все правильно. А что несколько более строго, так и обстановка «не в Рязани у тёщи».
Из-за леса, леса тёмного,
Подымалась красна зорюшка,
Рассыпала ясной радугой
Огоньки-лучи багровые.
Чье это? А гвардейцы?
Пушкин?
Нет.
Ну, былина какая древняя?
Нет.
Загорались ярким пламенем
Сосны старые, могучие
Наряжали сетки хвойные
В покрывала златотканые.
А кругом роса жемчужная
Отливала блестки алые
И над озером серебряным
Камыши, склоняясь, шепталися.
Плот замер. Уже никто не гадает чье это. Оно родное, русское. Озеро, лебедушка с выводком. Гад ползучий, как неотъемлемая часть нашей жизни, но который, при первой опасности. прячется.
Могучий орел, вылетевший на охоту. Он видит лебедушку, ее выводок и падает с неба. Но она, мать детишек своих, прикрывает своим телом. Не дает орлу схватить их.
Распустила крылья белые
Белоснежная лебедушка
И ногами помертвевшими
Оттолкнула своих детушек.
Побежали дети к озеру,
Понеслись в густые заросли,
А из глаз любимой матери
Покатились слезы горькие.
Спасает мать своих детей. Сама погибает в когтях у злого хищника.
Примолкла братия. Каждый переживает. Жалко и лебедушку, и детишек. И орел, как бы просто на прокорм вылетел. Всё по законам природы. Но в этой лебедушке выплывают черты наших матерей. Нашей Родины. И на нынешнюю ситуацию. Вот где то бороздят океанские воды моряки, ищут нас. Но море такое огромное. Как найти. Все связывается воедино.
Товарищ штурман, так кто это? Когда писано.
Писано это уже в наше время.. В Первую мировую. 1914-1915 год.
И кто?
Есенин. Сергей Александрович Есенин. А еще вот, послушайте.
Грубым дается радость,
Нежным дается печаль.
Мне ничего не надо,
Мне никого не жаль.
Штурман прикрыл глаза. Вслушивается и в себя внутри, и в свой голос. Читает ровно, без ударений. И от этого печаль и тоска, разливается на всех.
Я уж готов. Я робкий.
Глянь на бутылок рать!
Я собираю пробки-
Душу мою затыкать.
Это уже после революции. Перед началом Гражданской войны. Когда народ уже ожесточался. Когда политические раздоры достигали высокого накала. Когда мировой капитал воспрянул надеждой погубить Россию самими россиянами. Все страны мира мутили воду и подталкивали внутренние силы к военному противостоянию. И получилось. Разгорелась настоящая война, когда шел брат на брата.
Еще никто
Не управлял планетой,
И никому
Не пелась песнь моя.
Лишь только он,
С рукой своей воздетой,
Сказал, что мир-
Единая семья.
Час, второй. Сколько ж штурман знает стихов. А он выливает их из своей души. Это не политработа, это сущность его. Такая романтическая и тонкая.
Товарищ штурман, а вы командиру читали когда ни будь?
Читал. Но он еще больше знает. Он Пушкина, Лермонтова больше. Тютчева. А я, вот, Есенина. Как то он мне близок. Душа у него была нежная. Мотало его по всем дорогам жизни. Места не находил. Вот казалось бы определился, вот успокоился , но нет. Все с начала. И Бога отрицал, а потом осознал. Каялся.
« …положите меня в русской рубашке, под иконами умирать..»
Трудную, настоящую поэтическую жизнь прожил.
Вечер вступает в свои права. Зажигаются звезды. Ужин. Вечерняя поверка. Чалышев проводит итоги дня. Проверяет службы. Отбой.
Окончен восемнадцатый день нашего путешествия. Третья неделя, более полумесяца. Все живы, здоровы. Загорели. Слегка высохли. Хоть и вода кругом, но …… Отбой.
Никто не спит, потому что совершенно светло. И тепло, поверхность океана спокойная и проблекивает серебром. Скажем, сугубо романтично.
Около командирского кабинета, кто то из гвардейцев рассказывает товарищу, что он море не видел никогда.
Представляешь, Вася, я море только в кино видел. Так хотелось хоть глазком увидеть. Мы бедненько жили. Возможностей, ни каких. Пионерские лагеря у нас в лесу. Вдоль реки. Там тоже хорошо, но море привлекало как- то особенно. Может потому, что недосягаемо, может в нем самом какая -то притягательная сила. В нашем классе все мальчишки почему то хотели стать моряками. Тренировались, учились хорошо плавать. Военрук у нас был флотский. От него шло. Я не хотел в моряки, я хотел лесничим. Но на море так хотелось посмотреть. Ну, а если и окунуться, то выше всяких мечтаний. До самой службы так и не пришлось. А когда мы летели в Африку, то из разговоров летчиков, я понял, что основная часть перелета будет над водой. Примерно и маршрут прочертил. Проходим Средиземное море, отклоняемся на запад. Там огибаем Алжир, Марокко, Мавританию, Сенегал. Потом пересекаем экватор, уходим на восток к Габону, Конго, Заиру. И все над водой. А посмотреть –ни как. Только небо в окошко –иллюминатор.
Ты, Федя, романтик. Мы жили у самого моря. Двадцать километров, всего. И, думаешь, я каждый день бегал купаться? Пару раз за лето. И всё. А сколько оно нам напастей устраивало! То смерчи там какие, а у нас речушки в гору течь начинают. Сено заготовим, высушим, а оно все слижет. Начинай по новой. А траве не прикажешь расти наново. Она свое отдала и будя. Два покоса очень редко. Корове три тонны надо на зиму. Козам еще пару тонн. Вот всё лето и косишь по полянам. Бережёшь каждую соломинку-травинку. А оно , с моря, как дунет. Как понесет водою. Всё! Нет твоего сена. Бывает, не часто, но бывает, что и морскую воду сольет в наши ущелья. Тогда там ад кромешный. Берега рушатся, все превращается в сплошной поток из грязи, камней, деревьев. Гудит, скрежещет. Тогда спасайся.
А что переехать нельзя в другое место?
Ты чо, Федя? Наши деды и прадеды жили здесь. Как нам уезжать? Это Родина.
Ну, может, деды вынужденно там поселились. Гонения какие или набеги. Может царь насильно поселил. Теперь то можно выбрать место получше.
- Оно может и можно. Но вот сотни лет живем там. Привыкли. Приноровились. А переедешь куда, там свои хвори-заморочки. Еще хуже может быть. Вот народ всё за кордон поглядывает. Ах, там колготки какие, ах там буги-вуги не запрещают танцевать. Или ещё что. А что мне те буги с вугами. Я так натанцуюсь с тяпкой да косою, с топором да вилами, что и не тянет на них. Это, кто от безделья.
Не, Вась, почему от безделья. В клубах по всей стране танцуют всякое. И новенького хочется. Хоть тот же шейк
Шейк, это когда девки задницей крутят до изнеможения? Это разве танец? Это, если хочешь тренировка на гибкость и верткость. От танца здесь нет ничего. Ибо танец , это парение, красота движения. Вот вальс! Что лучше? И девочку чувствуешь всю, и ножки переплетаются. И кровь бежит шустрее, чем обычно. Или танго. Народ не зря все это создал. Ты вот как к девчонке притронешься? Никак! А в танце? В танце -пожалуйста. Бери аккуратненько и веди. Особливо в танго. И она сама к тебе прильнет, и познакомишься, И дальше виды иметь будешь. А что твой шейк. Одиночный танец. Каждый за себя. И вертит, кто во что горазд. Пусть любители ко мне с весны приходят. На зачистку делянок или в лесопитомник. Или на прополку посадок. Там такие буги-вуги с шейком и твистом вместе взятые, что вечером распрямлять надо.
А за Бугром у них все одиночное. Там каждый только за себя. Я там не был, само-собой, но по книгам, их же авторов, по фильмам. Все одиночки.
Федя, Федя. Нет в тебе романтики. Ты заработался сверх сил человеческих и ничего кроме своего сена, делянок и коров не видишь.
Ты, Васька, не займай! Всё я вижу. И кино смотрю, и книги читаю. В клуб хожу, там у нас кружки всякие. С дружком, Митькой, вездеход соорудили. На рыбалку, за дровами. Когда грибы, так в лес на нём. Куда хочешь залезет. И кручи ему ни по чём. Градусах на 40 стоит. Все колеса приводные. Можно и гуску натянуть.
Не, Вася, мы не серые и забитые. Мы, как все в стране нашей. А что касается твоего шейка, так это блажь. Простое –АХ!- и подражание западу. Свобода, демократия. Клал я на ту демократию, если в стране у них, демократов, -безработица.
А причем тут танцы?
Танцы как раз и при этом. Вот мы какие, нам все можно. Это буржуи сами на это народ и подвигают. Что б пар выпустить. Как бы выражение свободы. Они там и бастуют, и машины жгут. И витрины колотят и грабят магазины. Полиция делает вид, что приструнивает, а сама поощряет.
Ты не прав, Федя. Как полиция может такое поощрять?
-Очень просто. Сожгли машины. Надо новые покупать. Так? Так. Следовательно. производителю машин прибыток. Поколотили витрины. Хорошо. Где там страховые компании? Ходи сюда! Вишь, побили? Вижу. Плати страховку. И старое меняем на новое. И так по всему. А кто всё это оплачивает, в конечном счете? Да тот. кто у станка стоит. Ибо кроме него никто деньги не делает. Только выпущенная продукция создает капитал.
Ну, Федька! Ты политик хоть куда!
Все мы, Вася, политики. Не потопаешь, -не полопаешь. Вот и вся политика
Нет, Федька, это чистый материализм. А для души?
- А что тебе нужно для души? Танцы-манцы-зажиманцы?
-Ну, хотя бы и это. И танцы, и манцы, и зажиманцы.
Этого, друг мой сколько хочешь! Ты в ручеек играл когда- нибудь?
Это что, в карты?
Темный ты, Васька. Это тебя твисты заморочили. Ручеек, Васенька, это народный танец. Вот представь.
Вечер, как сегодня. Вот такой, тихий, спокойный. Работы окончены. Народ выкупался, отдохнул, перекусил. И все выползли из своих стен на природу. На полянку около дома. Баянист играет. Что хочет, это значения не имеет. Молодежь разбивается попарно. Конечно, не прост, как получится, а по тяготению. Становятся, ну, по армейски, в колонну по два. Берутся за руки. Поднимают их вверх и дают проход по всей колонне по центру. Задняя пара сгибается и проходит под руками всех остальных до конца. Выходят, становится и так же руки поднимают, пропуская остальных. Передние пары меняют направление всей колонны и, как ручеёк, все текут непрерывно. Пока согнувшись идешь под руками, так девчонку и чмокнешь, если она не против ( а она с тобой для этого и стала в пару), и потискаешь слегка, но тут строго. Руки распускать нельзя. Так как если на выходе она тебя бросит, то позор на долгие месяцы. Никто с тобой в пару не станет. И будешь бобылем сидеть. Да и по жизни дальше никто с тобой не будет . Она хоть и шуточная игра, но серьезная.
Федя, что ты говоришь. На людях целоваться! Это надо натихую.
Вот и вся красота в том. А на тихую, как ты изволишь сказать, это есть кража. С обеих заинтересованных сторон. А здесь, в игре –можно. При всём поселке. Потом, конечно, бабки все кости перемоют.
Вот Федька Таньку зажимал. А она пищала и целовалась с ним.
Другая бабка ей в тон: а ты не целовалась с моим Колькой? Не пищала? Но не получилось у вас. Так, поигрались, и всё. Так и Федька. Пошупает Таньку, на том и кончится.
А где еще так можно? Ежель натихую, так там и до греха рядом. Тормозов то нет. Была девка, да бабой стала. И куда потом. А если довесочек сразу. Насильно женить? И что потом. Одни слезы. Не, подруга, пускай вот позажимаются, пару-тройку поцелует раз. Оно и оскомину не набьет. Девка всегда желанная будет. И греха не совершат. Народ не зря такие игры передает по наследству. Вон мой прошлый раз тоже стал в пару с почтальоншей. Я было вспыхнула, ах твоя старая морда. -И он туда же. А потом остыла. Пусть хоть он эту жужелицу примнет. Сохнет девка. И руки мужской не знает. И всё ей уже по жизни постыло. С утра до ночи на своем мопеде по селам почту развозит.
Ладно, говори. Небось потом ему такую воспитательную работу провела.
-И провела. А что он ей за пазуху полез. Не положено.
Пустила, вот и полез. Ты же когда не пускала, никто ж не лазил.
А ты! Пускала?
Пускала. А что? Они меньше не становились. Зато кровя. у как бурлили.
Добурлились твои кровя, что Мишка тебя чуть не бросил.
Не. С Мишкой у нас по серьёзному было. Мы еще со школы решили пожениться.
То то он чуть и не остался в своей Астрахани. Мать же ему описывала твои рамки дозволенного.
То мать наверно думала, что он там городскую подцепил и останется после службы. Поддерживала эту идею. Проталкивала. Что, мол, тут в деревне век жить. Надо к городу. К теплому сортиру. Будто его, этот сортир тут нельзя сделать.
Бабки шепчутся. Пересмеиваются. Они с любовью смотрят на молодых, вспоминают свою молодость. Им хорошо. Родные все, друзья. Все всех знают и всё общее. Радость, горе. Это не город, где не знают, кто на соседней лестничной клетке живет. Вот где горе бесконечное.
Но время берет свое. Федор на Василёвы вопросы не отвечает. Федор спит.
Удивительно, как быстро привыкает человек к новым условиям. Казалось бы, что еще можно придумать хуже. Самолет выбросил их среди моря-океана. Наглотались водицы по самое некуда. Соорудили плавсредство. Несколько раз переделывали, дорабатывали. Тут еще шквалы и штормы. Вместо обычной еды- сырая рыба. Солнце просто печет, влажность все 300%, практически всегда мокрые. Тело зудит и чешется. Из воды лезут всякие чудища. И не с добрыми намерениями, молочком там угостить или яичко снести на плотик для подкормки личного состава, а агрессивно. То еще что. Работа целый день. Вахты, наряды.
И уже обвыкли. Все как дома, в родной части. Распорядок, команды. При необходимости и жесткий разнос. Всё правильно. Всё должны быть в форме и тонусе.
Вот про ручеёк вспомнили. Значит, не мечется душа. Не живет в страхе. И что впереди? Что еще встретится и сколько мотаться по волнам. Командир точно обозначил: всем быть спокойными! Либо найдут и снимут, либо уткнемся в землю и там определимся. Сейчас гадать не зачем и голову себе заморачивать. Главное: не сделать ошибок с летальным исходом.
Ночь продолжает свое течение. Тьма не наступает. Этакое свечение по всему пространству. Вода подсвечивается как будто изнутрии, на глубине, горят лампы. Пологие скаты волн отражают светлое небо. Все это смешивается в общее свечение, которое как бы переливается по всему морю. Удивительная картина, которую никто в своей короткой жизни не наблюдал. Но сон окутывает войско. Оно затихает. Природа берет свое.
К командиру подбирается дежурный: -командир, что то ползает по плоту. Как змеи, только с плавниками.
Чалышев рассматривает метровую «гадюку» ,которую мертвой хваткой держит рука десантника. Оная животина извивается, разевает рот, полный мелких зубов, но не шипит и двойного языка не показывает.
Штурман тоже разглядывает улов. Это угорь! Если копченый или вяленый, то вкуснятина первой величины. Он не опасен. На людей не нападает. Отдай поварам.
Так их, этих угрей, как вы назвали, полно на плоту. Да и море все в них. Но мы идем на юг, а они на запад. Я наблюдал. Забирается на плот, переползает и снова в воду, сохраняя направление.
Ну и ладно. Пусть переползают. Видно мы на пути их движения. Вот и всё.
Но народ просыпается. Кто то отбивается от рыбин, но не потому, что напали, а слишком активно по нему позли.
Рыбаки попытались произвести заготовку, но удержать не смогли. Выползают, как гадюки из всех ловушек.
Командир кухонного отделения просто прибил пару десятков. Обездвижил, как он назвал свою операцию. Подадим на завтрак.
Больше трёх часов длилось это переползание. Это ж сколько их плывет и куда? Если все ближайшее пространство набито этой, своеобразной рыбой.
Инженер несколько просветил, что это они на нерест со всей Европы идут в Саргассово море. Они только там нерестятся и более нигде. Только там есть условия для рождения и питания.
А где это Саргассово море?
А это ближе к материку. Среди океана. Там и корабли не ходят, ибо всё в водорослях. От дна до поверхности. И, говорят, что там что- то не чисто. Пропадают корабли, люди, самолеты. Бермудский треугольник называется.
Народ смотрит на инженера, потом переводят взгляд на парусную команду.
Эй, там на парусах. Жмите на все пеждали, а то в Саргассы угодим. Тогда нас никто не отыщет. Ставь все полотнища.
Командир кивает головой. Парусники устанавливают все что есть. Конечно, видимо не прибавилось хода, но надежда минуть загадочные воды есть.
Проснулись, практически все. Рассматривают змееобразные тела. Находят плавники. Сплюснутый хвост. Да! Это рыба.
Инженер рассказывает, как они, будучи в Тарту, ездили рыбачить на угрей. Без удочек и прочих снастей. Только большая плетеная корзина с плотной крышкой. Раз в год эта животина выползает на берег и прямо по траве, песку ползет вся в одном направлении. Вот тут ходи и выбирай крупных. Хватай и в корзину. Только крышку плотно закрывай. Ползут только ночью. И кусают пребольно, если подставищься. Живут вне воды по несколько дней. Только что б не сухо было.
А далее- сплошная проза. На вертела и жарить. Либо, у кого терпения больше –закоптить. Тогда, -инженер аж глаза закрыл, -тогда сам себя съешь. Вкуснятина. Жир прямо течет. Сколько и чего не пей, не захмелеешь.
Народ, подготовленный такими речами, спокойно переносит нашествие. Попыток досрочно откушать деликатес не делает. И к тому много причин.
Первое, зачем самому возиться, пачкаться, мазать все вокруг. А рыбины скользкие, слизь толстым слоем покрывает тело. Но при переползании, не очень пачкает поверхнось. Второе, что все должно быть по расписанию. Это не сухарик сунуть тайком за щеку. Тут работать надо.
Третье, что получишь такой нагоняй от командиров всех степеней, что и не усвоится организмом. И много еще причин всяких и разных.
Вот и ждёт солдатик команды, не огорчаясь совершенно, что такой деликатес покидает плот и уходит дальше для продолжения жизни. Инженер говорит, что после нереста все рыбы погибают. Жаль.
Так что ж это за море? –где водоросли на всю глубину, да переложено умершими рыбами. Это ж помойка. Парусники, давай газу. Командир, давай, как на галере, гребцов ставь. Нам никак туда нельзя.
Командир смеётся, но мысль тревожит и он поглядывает, а что если вдоль боковин плота чем –нибудь грести? Но народу не хватает на работы, дежурства, боевое охранение. Бог даст, променём.
Подъем! Обычное шевеление. Привычные команды и их исполнение. Особенно командир придирчив к зарядке. Как не крути, а не в санатории. С хорошим питанием, уходом, режимом. Теплым морем, пляжем.
Режим есть, тепло есть. А вот с остальным- напряженка. Пляжа с песочком нет. Под тобой нежная ткань. Под тобой бездна, которую хоть как, но ощущаешь.
Уход есть! Все чистые, умытые, причесанные, но не бритые. Кой у кого есть приборы. Но надо что бы все были в равных условиях.
У многих уже щетина обозначилась. Кто рыжий, кто черный. Сам командир соломенного цвета, хотя на вид был больше чернявый, чем белый. Может солнце выжигает. Командир пытался увеличить норму выдачи питания, но не принимает желудок больше, чем хочет. Сама собой установилась норма. Две недели и четыре дня. Сегодня- две недели и пятый день. Не так и много. История знает, что и дольше были в море и выжили. Так что беспокойства особого нет. Вот и войну Отечественную. Американцев сбили, так они втроем в одной лодке 34 дня были в море. Живые. Потом еще летали и воевали.
Выживем и мы. Только надо не отпускать вожжи и строжайшая дисциплина. Хорошо вот и экипаж помогает. Офицеры, опытные. Они, как политработники сейчас.
Командир, обращается старший кухонного войска, можно попробовать завялить угрей?
Секунду задумывается. Нет! Вдруг подпортится. Оно хоть и жарко, но влажность высокая. Может пропасть, а тогда и мы все следом. Категорически нет. Ни кусочка. Если увижу, расстреляю!
Есть! Ни кусочка! Сержант удаляется в свое заведование и в воду летят заготовки, которые напластал наряд. У кого и слюньки потекли, но все понимают, что рисковать, ради призрачного удовольствия, не имеет смысла.
Физрук более часа выдавливает пот из немного усохших тел. Командир усердствует вместе с остальными офицерами. Не халтурит, хотя чувствует, что уже не приливает сил. Наступает утомление. Но просто лежать, будет еще хуже. И, стиснув зубы, подавляя легкое головокружение, следует командам.
После зарядки отдых и все туалетные дела. Тут командир особенно строг.
Никому без двойной страховки в воду не сходить. Двое, на каждое отделение, с оружием охранять купающихся. Никаких заплывов и соревнований. Одежду выстирать, тело обмыть. Внимательно смотреть друг за другом. Командирам в воду отпускать не более двух человек от отделения одновременно. Время есть. Никто ни кого не торопит. На всё про всё более часа.
Сержанты «опускают» на привязках по паре человек. Сами наблюдают. Двое с автоматами охраняют моющихся. И, когда все их люди выкупались, на поводках, удерживаемых гвардейцами, слазят в воду сами. Так правильно. На работу если, то сержант первый, на удовольствие-сержант крайний.
Потом стирка. Обмундировка уже совсем белая.. Старый цвет за эти дни исчез. Толька легкая муть от него и осталась.. Погоны лежат отдельно. Эмблемы позеленели. Голубой цвет превратился в жалко-грязный. Носить такое, просто срам. Командир драит свои звездочки, но от них скоро ничего не останется. Сотрутся. Штурман советует бросить это пустое занятие, но командир упрям и трижды на день начищает латунь. Он молодой еще. До золоченых не дотягивает. Старые командиры в части носят золоченые.
Кто такой пример подал? Кто был первый уже не помнят, но как получает майора, так звезда на погоне –золоченая.
Штабные рассказывали, когда нашего командира полка ставили на полк и дали полковника, он пошел в ювелирторг, купил четыре обручальных кольца, тогда они были по 25 рублей, заказал мастеру и укрепил на своих погонах чисто золотые звездочки.
Командующему, конечно, настучали и он, в очередной свой приезд, а приезжал часто и по многу раз в год, посмотрел, погладил звездочки рукой и сделал заключение: вот! к высокой чести офицера, вполне достойное приложение. Носи! Хорошо смотрится.
Оно и правда, очень хорошо.
Завтрак прошел обычным образом. В меню стояла только рыба. Но каждый получая свою порцию спрашивал: это все или что будет? Ешь, -отвечали из кухонного наряда, -не будет ничего. Но добавки можем принести.
Нет добавки не надо. Этого хватит.
-А чего тогда спрашиваешь, если этого хватит?
-А вдруг что экзотичнее, я тогда и место в животе оставлю.
А что б ты хотел экзотичнее, -интересуется кухня.
Спрашиваемый подзывает поближе, наклоняется к уху и шепчет:-воды.
Э, браток, всяк мечтает. Но командир говорит, что содержащейся в рыбе влаги, достаточно для поддержания её и в теле , которое эту рыбу потребляет.
-Да. Он прав. Но это только для рыбы такая раскладка, а она в воде живёт. Мы, ведь, на суше, вот нам и хочется.
Тема воды не запрещена, но с молчаливого всеобщего согласия, не поднимается. Что говорить о том, что не решаемо. Не только пустой, но и вредный звук.
Ближе к полдню, в воздухе повисла марь. Мелкие брызги, как туман, но крупнее. Оседает на всем. На вкус – пресная. Видимость всего несколько метров, что напрягает командирские нервы выше обычного натяжения.
«Всему командирскому составу усилить наблюдение. По плоту никому не перемещаться без моего личного разрешения. Наблюдателям смотреть в четыре глаза в каждую сторону.» -разносится голос Чалышева.
Но народ все больше уповает на влагу. Всяк приспосабливается добыть ее из этой мороси. Кто пытается уже и гимнастерку выжать, как это делали в Африке, когда за ночь всё, что могло впитывать из воздуха воду, настолько напитывались влагой, что с гимнастерки можно было выжать стакан воды. Штаны давали до полутора стаканов. Портянки всего сто граммов. Итого с обмундировки, -пол литра. Пей-залейся.
Но вот полил настоящий дождь. Струями вода течет по лицам. Наполняет ладошки. Заливает лодки и плот просаживается всё ниже и ниже. Уже все давно напились. Даже с запасом, а он льёт и льёт.
«Воду из лодок вычерпывать!» - звучит, из сплошной пелены дождя, голос командира.
Все. Заработала водокачка. Кто чем, всё, что под руками набирает воду и выливает за борт. Вода везде. Снизу, сверху, сбоку. Всё в воде. Хорошо, хоть, тепло. Час, два, третий на исходе. Лодки полные воды. Не вычерпать. Это не страшно. Плот не потеряет плавучести. Но не жить же в воде. Уже ближе к вечеру дождь прекращается. Сияет солнце. Всё парит.
Командир дает команду: по одной лодке с водой оставить на отделение. Остальную вычерпать. Идет тяжёлая работа- переливать из пустого в порожнее, только наоборот. Воду в воду.
Кухонный наряд спрашивает командирское решение на выдачу запоздавшего обеда. « Нет! Не раздавать. Когда обсушимся, тогда.»
Так тогда ужин будет.
Вот и поужинают. Рыбы много.
Это он ещё не знал, что рыбаки собрали целый купол угрей и он волочится за плотом на учкуре.
Убрались. Осушили лодки. Ещё похлебали сладкой пресной водички Подошло время ужина.
Мы с Сашкой скоблим свои порции, глотаем «кашку», треплемся по маленьку. Он москвич. Любитель старины. Особенно упоминает Старый Арбат.
Там! Что хочешь. Художники продают свои картины прямо на тротуаре. Рупь –цена. Тебя нарисуют мигом. Тоже-рупь. Старье всякое продают. Безделушки. Музыканты всех мастей. Даже оркестрики небольшие. Поют, правда, редко. Все больше музыканты. В уголочке еврейчик на скрипочке. Шляпа на асфальте. Народ кружком стоит, слушают. Монетки в шляпу кидают. А он играет. Глаза закроет, уйдет весь в себя и играет. Знаешь, так ни на каком концерте не услышишь. Там все организовано, расставлено, все в рамках программы. Тут! -Для души. Ему и копейки эти не нужны, а может, и нужны, но не в них соль. Он душу изливает. Плачет, смеётся. Шутит. Скрипка все говорит.
Я одного знал лично. У него одна мама. Вдвоем живут. Доходов нет. Мама болеет. Не работает. Он в школе преподает музыку. Зарплата смешная. Часов мало. Вот он каждый вечер и на Арбате. Рассказывает своей музыкой о домашних делах, о покинувшем их отце. О утонувшей в реке сестре. О богатых, очень богатых знакомых -одноплеменниках, но не давших, ни рубля на пропитание и лечение. Голод откровенный. Одеться не во что. Вот он и на Арбате. Знакомые художники, музыканты, завсегдатаи Арбата его поддерживают. Порой все, что сами заработают, ему в шляпу кладут. Тот молча кивает головой, музыкой отвечает им, а по щекам текут слезы.
Конечно, мэтров там нет. Крутая богема там не обретает. Но талантов много. И, главное, что не прохиндеи, не пройдохи и блатники. Простой, нормальный талантливый народ. И шарлатанов там нет. Именно талантливый, но не пробившийся или не желающий пробиваться, художественный народ.
По хорошей погоде я всегда туда хожу. Потрепаться, послушать музыку. Поглазеть на картины. Как работают портретники, за пол часа выдающие лик заказчика. И ещё шутят. Вы не выбрасывайте. Когда стану великим, ваше лицо очень больших денег будет стоить. А пока –рупь! Вот за вечер троячок и заработает. С друзьями бутылочку возьмут, закуски немного. Посидят вечерок на скамеечке бульвара. А что еще лучше? И в словах не остерегайся. И понимают тебя.
Ужин кончился.
« К уборке приступить»
Все остатки еды сдать кухонному наряду. Вычистить всё свое имущество. Подтянуть узелки. Вымакать всю влагу в лодочках. Надраить бляху. Полно работы. А если на вахте, то святое дело. Выполняй ещё и всё, что положено к тому.
Ночь прошла спокойно. Двадцатый день.
С левой, наветренной стороны, показалось какое то пятнышко. Тёмная точка. Наблюдатели всячески рассматривали оную и доложили командиру, что точка стабильно себя ведёт. Не перемещается по горизонту. Не уходит и не подходит.
И день начался в обычном режиме. Как дома, в родной казарме.
Кто то даже вздохнул, что сегодня банный день. Сегодня нет никаких дел, кроме бани. Старшина полностью владеет ротой, и никого из командиров нет. Ни самого ротного, нашего искренне уважаемого майора Вишневского. Ни зама, ни замполита. Полностью отсутствуют командиры взводов. Нет в роте ни одного офицера. Все работы и заботы на старшине.
Конечно, и старшина у нас особенный. Шутка сказать, Герой Советского Союза. Это он на фронте заслужил. Как то будучи послан за «языком», а старшина был родом из пластунов. Это значит, что работал в одиночку. Получал задание незаметно от всех. Уходил тайно, никто не видел. И когда возвращался, тоже не знали. Вот только был, а уже нет. Или не было , не было, а вот уже в своём куточке, что то чертит, рисует. Или читает.
Он был тихий, незаметный. Все его награды всегда лежали у начальника разведки в сейфе. И сколько их было, собственно, никто и не знал. Ибо, уходя в поиск, надо всё сдать, вернувшись, получить. А ходили всё время. Вот только и снимай –одевай. Видно, между старшиной и начальником разведки была договоренность. НР хранил награды, а Субботин ходил, всё больше, в поиски.
Так вот. Ушёл наш старшина за «языком». Простого брать –мало толку. Хоть и попадались на каждом шагу. Бери –не хочу. Порой сами, прямо, лезли нарожон. Но старшене нужен был хорошо осведомлённый субьект, желательно с офицерскими погонами.
Смотрит, рельсы. А по данным, той же разведки, их и не должно здесь быть.
Рельсы блестящие, накатанные. Работают.
И пошел разведчик по этим рельсам. Прямо по шпалам. Вот и станция в лесу. Эшелоны. С техникой, Танки, пушки. Имущество всякое. Народ занимается своим делом. Не суетится.
Погулял вдоль и поперёк. Рассмотрел. Запомнил. Привязался к местности. Эко, под самым нашим носом, немчура такую станцию организовала. Позаглядывал в вагоны. Военное имущество. Боеприпасы.
Ещё покопался в своей умной голове. Ёлки палки. Так это же наша и есть станция. На том же месте, где была всегда. Только наши войска отошли, выравнивая линию обороны.
Да, почесал нужное место пластун. Это похлеще любого языка. Надо сбегать домой, доложить.
Стал помаленьку уходить, но навстречу эшелон. Странно! Нет спереди балластных платформ, на предмет подрыва на мине. Охраны. Так, как порожняк. Но идёт туго.
Старшина по гражданской профессии машинист. Сам водил поезда два десятка лет. И уж он мигом определил, что эшелон не лёгкий. Трудно паровозику, хоть на нём и свастика изображена и лозунги всякие написаны.
Что стукнуло в голову, но старшина быстро наломал веток и набросал на рельсы. Сам упрятался метрах в двадцати от них и замер.
Поезд затормозил. Стал. Постоял минут 10 -15. Потом с тамбурных площадок сошли охранники и, побуждаемые машинистом и офицером, осторожно приблизились к завалу.
Старшина, тем временем, осмотревшись, глянул в вагоны. Господи, так это наши, пленные. Целый эшелон. Видно дорого нам досталось выравнивание линии фронта.
Субботин, пользуясь, что все внимательно наблюдали за ушедшими, быстренько разобрался с машинной бригадой. Офицера спеленал и дал обратный ход.
Ушедшие оглянулись, но ничего не поняв, продолжали свой путь к завалу, а поезд, набирая ход, уходил к линии фронта.
Старшина припоминал эту местность. Вот должен быть полустанок и стрелки. Одна ветка влево на Сардинки, а вторая, правая, на Голубёвку. А дальше, за этой самой сожжённой и разбитой Голубёвкой и линия фронта, и наши войска.
Вот и полустанок. Вот стрелки. Как и положено стоит стрелочник.
Он удивленно смотрит на подходящий поезд. Достаёт желтый флажок. Поднимает. Это значит, что давай проезжай. Моё хозяйство в порядке.
Но поезд останавливается. Стоит. Тогда стрелочник, в недоумении, подходит к паровозу. Что, мол, случилось? Почему обратно?
Ещё один язык умостился рядом с офицером. Стрелка переведена и эшелон дал ход к Голубёвке.
Через час замелькали совершенно знакомые места. Вот и сожжённая станция. Наши.
Стоп машина. Эшелон останавливается. Набегают наши солдатики. Офицеры. Сам генерал. Но маленького росточка и изрядно «помятый».
Субботин подошёл и доложил. Товарищ генерал, эшелон с нашими солдатами. Принимайте. Только пленных немцев мне отдайте. Это я за языком ходил. Они мои.
Генерал сначала ничего не понял. Какие наши, какие пленные. Эшелон то немецкий.
Да. Немецкий. Он и уходил в Германию, судя по документам. Но, вот так получилось.
Стали открывать вагоны. Точно! Наши. Да ещё и знакомые попадались. Офицеры.
Генерал дал команду отделить раненых, а остальных построить.
Что там говорил воинам командир, но ясно было, что они все уже в строю. И он, этот помятенький генерал, неожиданно не только восполнил все свои потери, но и с прибытком.
Разведчик, поди сюда.
Я есть, товарищ генерал, слушаю вас.
Ты чей?
N –ской дивизии. NN- ского десантного полка, –разведчик. Послан за языком.
Ого!
Прошу вас, товарищ генерал, дайте какой -нибудь транспорт, быстрее что б доставить языка.
Не надо, разведчик. Всё одно вы языков мне переправите. Я теперь ваш новый дивизионный командир. А вот машина сейчас будет, и бумагу тебе напишу, что сам лично принял добытых языков и эшелон с воинами.
Товарищ генерал, не надо про эшелон. Вы мне только квитанцию на языков, и что вы сами у меня пленных немцев отобрали. Наш начальник разведки очень строг.
Ладно. Вот тебе бумага, сейчас тебе мой начштаба на ней печать поставит. А вот и машина. Давай, езжай в свою часть.
Вот так наш старшина и добрался от тех мест, куда в разведку ходил, до самого дома с комфортом и на колёсах.
Доложил, передал бумагу с печатью. Выслушал недовольство всех своих командиров, что нечего шляться перед глазами больших начальников. Надо домой сперва идти. А там уже сами разберёмся, куда немцев девать.
Вот так и подпрессовывали понемногу, не оставляя без дела.
А когда в «Правде» прочитали Указ и новый комдив самолично прикрепил Золотую Звезду Героя на целёхонькую, без единой дырочки, старшинскую гимнастёрку, да рядышком и Орден с ликом вождя мирового пролетариата, то, слегка вытянулись лица командиров, присутствующих на торжестве.
За что? Сколь он этих фрицев натаскал. Сколь в переделках разных был. Ну Ордена Солдатской Славы, Красная Звезда, даже Боевое Красное Знамя. Но Героя?!
И тогда генерал, уже сидя за праздничным столом, рассказал, как наш скромненький и тихоня Субботин, захватил эшелон с нашими пленными и пригнал его на Голубёвку, где новый комдив, принявший жалкие остатки дивизии, неожиданно получил два полных полка воинов. И не просто воинов, а закалённых, настроенных на беспощадную борьбу с врагом. С которыми он вскоре вернул и оставленную территорию, и пошел дальше на Запад.
Тем временем нечто тёмное увеличивалось в размерах, явно приближаясь к плоту. Уже после плотного ужина самые остроглазые рассмотрели, что это нечто, как большая бочка. Длинная и круглая.
Уж сколько было соображений на эту тему, сколько предложений. Вплоть до того, что это подводная лодка. Или за нами, или против нас. Мол, англичане настучали своим начальникам, а те послали субмарину убрать свидетелей.
Тут командир не дал развиваться идеям и пресёк. Жёстко и коротко.
-Не болтайте всякую глупость. Не вводите войско в панику или нечто подобное. Подойдёт ближе увидим. Точно разберёмся, а там по обстановке. Не впервой жизнь загадки задаёт. Это, просто, одна из обычных. Всё. Трёп на эту тему запрещаю.
Но одна мысль была, всё же, првильной. « А ну, это затонувший параход. Несёт на нас и надо тикать.»
Ещё одна ночь прошла. Теперь всем видно, что это перевернутый кверху брюхом пароход. Обтекаемое ржавое днище. Вот и всё, что видно. Но махина! И целится как бы в нас. Действительно тикать надо. А куда?
Штурман с инженером, в полголоса, перетирают эту мысль. Как то надо увеличить маневренность плота. Но как?
Командир категорически не разрешает убрать нижние купола. Они нас держат в покое. Они спасают при шторме. А ставить и убтрать очень болго и опасно. Один раз не успеешь и всем конец.
А как?
Один из гвардейцев и предложил. Давайте за уздечку, что у полюсного отверстия, привяжем стропу. Когда шторм, то её, эту стропу отпускать и купол примет воду. А когда нет шторма, то купол стропой поднять, воду выпустить через боковой лоток, который сделать, отпустив пару строп «вантов», и получим лёгкиё ход.
Это мысль! Хорошая мысль. Ибо так мы несём в нижних куполах несколько сот тонн воды, что сглаживает качку. Мы, как бы стоим на фундаменте из воды, которая сама себя гасит. И такую массу нести в горизонтальной плоскости совершенно тяжело. Поэтому и ход медленный. А при угрозе столкновения это может привести и к смятию плота.
Командир одобрил эту идею. Дал команду командирам отделений и начался процесс вылавливания уздечек. Не так просто и оказалось всё. Пытались купол подтянуть сбоку, но, почему то не хватало длины полотнищ. Тогда пробовали опускать «водолазов» привязав каждого парой строп. Дело пошло лучше, но вода из купола не хотела уходить. Пришлось убрать немного из общей обвязки. Тогда с большими потугами, вода всё же пошла. Засекли время. Получается, что минут тридцать надо на выливание морской воды в море из нижних куполов.
Опять у командира трудности. Где взять людей. А солдатиков надо ставить на постоянно. Что бы отработали всё до тонкостей.
Назначены по два человека с каждого купола. Закреплены и приступили к тренировке. Оказалось, что после выливания воды, наполняется купол более часа. Не хочет ткань ускоренно тонуть. Надо чем то подпихать. Пробовали привязывать к полюсному отверстию пару магазинов, но это почти не ускорило процесса. Тогда распороли два полотнища. Купол стал быстро тонуть. И так же быстро выливать воду. На этом и остановились.
Пока волнение слабое. Купола подтянули. Ход, конечно ускорился. Может и уйдём огт железной опасности.
Ночную вахту командир инструктирует сам.
-«Наблюдать за пароходом! Глаз не спускать. Остальное, как и раньше.»
Особой тревоги не было. Укладывались спать в дежурном режиме. На привязи, но не штормовой.
Утро. Железяка совсем рядом. Развёрнут боком к нам. Слева корма, справа нос. Ржавое железо. По носу зелёные поперечные полосы. Цифры. Наверное глубина осадки. На корме два винта. Большие округлые лопасти , по наружной части обвод из полосы. Лопасть в кольце. Но лопасти не ржавые. Из другого материала. Всё покрыто толстым слоем како йто массы. Потёками сходящей сверху.
Всё. Больше глазу и зацепиться не за что.
И, всё же корпус приближается к плоту. Уже осталось метров 200. Как он. Пройдёт мимо, или отгребать придётся?
К обеду стало ясно, что столкновения или точнее соприкосновения не избежать. Скорости сближения очень небольшие, но надо стараться уйти. Все наблюдают. Оценивают. Никто не лезет с предложениями. Пока рано.
Вот, к вечеру прояснилось. Кормой он нас зацепит. Весь плот или часть, пока не скажешь, но что зацепит, это точно.
«Все на борта!» « Попытаемся уйти»
Соблюдая особую осторожность, народ перемещается к бортам. Приспособились. Уселись верхом на крайние лодочки. Командиры проверили привязки. Готово.
«Начали».
Руками, ранцами, трубами гранатомётов войско буравит воду. купола подняты. Плот чуть видно уходит к винтам кормы. Кто быстрее. Или мы выскочим из под этой махины, или он нас начнёт толкать и мять.
Корма нависает над нами. Большая, ржавая и .. страшная. Надо же! Такое большое море. Такой простор. А две пылинки сошлись. Сошлись и мешают друг другу. Конечно, истины ради, мы пароходу, хоть и бывшему, не мешаем и опасности для него не представляем. А вот он для нас! Очень опасно. Это пока на плаву. А вдруг тонуть надумает. Вот терпел, терпел, а тут и бульбы пустит. Тогда нас в эту воронку как курят утопит. И лодочки полопаются. Всему крах. Так что греби и не дыши. Не пугай железяку.
Три, четыре часа гребём. Борт уже вот он сейчас коснёмся. Остаётся метров пять, семь до конца махины. И всё же коснулись. Скорости мало отличаются, поэтому тарана, как такового не произошло. Плот не смялся. Пока ещё не видно и результата. Но теперь не гребёт линия контакта, а перебирает руками по железу и уводит плот.
Всё! Слава Богу.
«Опустить паруса! Тормози!»
Мы теперь идем вровень. Но нам такой сосед , ох, как не нужен.
Усталое войско расползается по штатным местам. Перепривязывается по штормовому и затихает.
Оно и как не было страшно, но переживательно было. В основном молча, каждый прокручивает происшедшее. Свою отчаянную греблю. Теперь физические элементы отдыхают, а мозги анализируют. Рассматривают различные варианты, вплоть до атаки гранатомётами. Прожечь отверстия, спустить воздух и утопить.
А вдруг там пары бензина? Так громко спустит, что и нас не обнаружишь.
Нет! Командир всё сделал правильно. Грамотно и вовремя. Роту можно давать. Не жалко и заслужил.
Новое утро. Железяка ещё почти рядом. За ночь ушло метров на сто-двести.
Но теперь её развернуло. Точно по ветру. Парусность уменьшилась. А вот как будет с поступательным движением? Тоже уменьшится, или быстрее пойдет.
Ветерок усилился. Наши паруса подняты полностью и работают на снос с курса парохода. К обеду дистанция увеличилась, а на следующий день, утром, наблюдатели в докладе корабль не упомянули. Пропал.
Предыдущая часть:
Продолжение: