Пакет из аптеки она поставила прямо на пол — руки были заняты квитанцией за свет, пятнадцать тысяч, красный шрифт «последнее предупреждение».
— Танюш, ты творога принесла? — крикнул отец из комнаты. — Только не того, вчерашнего, тот кислый.
Полдевятого. После смены. До закрытия «Перекрёстка» — двадцать минут.
— Пап, я только вошла.
— Так и я только проснулся. Сходи, доча, тебе ж не тяжело.
Из пакета выпал рецепт на «Кардиомагнил» — пробить сегодня, иначе очередь к кардиологу сдвинется на июль. Татьяна сунула рецепт в карман медицинского халата. Переодеться после девятой горбольницы она не успевала уже третий год.
На холодильнике висела его фото. Пальмы, белый песок, золотистая надпись «Привет из Дубая». На обороте размашисто: «Папа, держись, скоро приеду. Целую, Серёжа». Дата — март. На дворе май.
***
В клинике её звали «наша Татьяна Викторовна», и бабушки из третьей терапии любили, когда она присаживалась на край койки и слушала про внуков. Семьдесят две тысячи на руки. Тридцать — ипотека за однушку в Некрасовке, купленную в двадцать первом, когда она ещё верила, что будет жить отдельно.
Жить отдельно не вышло. Сначала у отца микроинсульт, потом смерть матери, потом — он перестал сам разогревать себе еду. Татьяна перевезла к нему два чемодана. Думала — на месяц.
Брат Серёжа звонил по воскресеньям. По тем воскресеньям, когда у него не было «важной встречи», «трансфера» или «джетлага». Что-то про логистику и эмиратские визы, объяснял сложно и заканчивал всегда одинаково: «ну ты же не поймёшь, Танюш, это не уколы ставить». На карту присылал по три тысячи в месяц — «на папины витаминки». Считал, что выполняет долг.
Она однажды посчитала. Лекарства — двенадцать. Сиделка на будни по два часа, чтобы успевать на работу, — двадцать восемь. Коммуналка за сто тридцать квадратов — одиннадцать. Продукты — двадцать, отец любил мясо и не любил курицу. Свою ипотеку она тащила отдельно.
Серёжа за три года перевёл сто восемь тысяч. Фото было больше.
***
В четверг ей понадобилась справка из БТИ — оформляли льготу на коммуналку для отца как для ветерана труда. Татьяна полезла в нижний ящик секретера, где он хранил всё подряд: квитанции девяносто восьмого года, фотографии, профсоюзные грамоты, паспорт матери. Под стопкой газет лежала зелёная папка с надписью «КВАРТИРА».
Договор купли-продажи. Июль две тысячи двадцать второго. Продавец — Корнеев Виктор Алексеевич. Покупатель — Корнеев Сергей Викторович. Предмет — одна вторая доля в праве общей долевой собственности. Цена — восемьсот тысяч рублей.
Она перечитала три раза. Полезла за выпиской — выписка лежала тут же, в файле. Собственники: Сергей — ½, мать (умерла в двадцать первом) — ½. Наследство отец, значит, принял, а потом продал брату.
Сталинка на Кутузовском. Сто тридцать метров. Высокие потолки, дубовый паркет, окна во двор. По кадастру — сорок два миллиона. По рынку — под семьдесят.
Восемьсот тысяч.
В дверях стоял отец с пустой кружкой.
— Тань, ты творог-то…
— Папа. Что это?
Он посмотрел на бумаги. Потом на неё. Отвернулся.
— А, это. Это Серёженьке. Ему под бизнес нужно было, под залог. Оформили формально, чтоб в банке прокатило, а так всё моё. Танюш, не лезь, это наши с ним дела.
— Папа, ты продал квартиру.
— Долю. У меня право пожизненного проживания. Серёжа обещал.
— Письменно?
Молчание.
— Папа. Письменно обещал?
— Танюш, ну что ты как следователь. Он же сын. Он не выкинет родного отца.
Она положила папку на стол. Села. Сложила цифры — за три года около двух с половиной миллионов её собственных денег ушло в этот дом. В котором она по документам уже никто. И отца она, выходит, не содержала. Она содержала Серёжину недвижимость.
***
— Танюш, привет, я в аэропорту, через сорок минут вылет.
— Серёжа, ты купил у папы половину квартиры.
Пауза. Объявление по громкой связи на английском.
— Так. И?
— Что «и»? За восемьсот тысяч ты забрал половину сталинки в центре, а я тут три года…
— Папе нужны были деньги. Я дал. Оформили как сделку, чтоб налоговая не интересовалась. Это семейное.
— Папа эти деньги получил?
— Под расписку. Восемьсот.
— Где они?
— Откуда я знаю. Его деньги.
— Серёжа, это не цена.
— Цена та, на которую согласился продавец. Всё законно. У меня посадка.
— Хорошо. Тогда так. Папе нужна круглосуточная сиделка. Девяносто пять тысяч в месяц по Москве через агентство. Либо ты её оплачиваешь, либо я перевожу папу к тебе. Ты теперь собственник.
— Ты шантажируешь?
— Я тебе говорю расклад. Я больше не работаю твоей бесплатной сиделкой.
— Танюш, ну подумай. Какая сиделка. Папе нужна семья, а не нанятая женщина по объявлению.
— Папе нужна была семья три года назад. Сейчас — сиделка. Решай.
— Я перезвоню.
Он не перезвонил.
***
К Лиде она поехала через неделю. В восемьдесят восьмом они вместе поступили в Первый мед, потом Лида ушла в право, теперь сидела в конторе на Маяковской.
— Тань, сделку оспорить можно, но это годы. Кабальность доказывать сложно. Отец дееспособен?
— Полностью. Просто доверчивый.
— Доверчивых суд не защищает. Зато вот что. Ты три года содержала имущество, которое тебе не принадлежит. Статья тысяча сто два — неосновательное обогащение. Собирай чеки, переводы, квитанции — можешь требовать половину коммуналки и налога на имущество. Это его расходы как собственника, ты их несла за него.
— Сколько получится?
— Миллион двести, навскидку.
— А давление? Чтобы он понял?
— Это другой рычаг. Сделку можно попробовать оспорить как притворную — прикрывающую дарение. Если суд встанет на твою сторону, доля вернётся отцу. Серёжа потеряет квартиру. Перспектива у иска тяжёлая, но иск он получит. И будет три года ездить на заседания вместо своего Дубая.
— Этого хватит.
— Тань, я тебе ещё одно скажу. Если хочешь, чтоб он почувствовал, иди в суд за рубль. А деньги получишь — почувствуешь сама.
Татьяна вышла на Тверскую. Думала не про суд. Думала про то, куда отец дел восемьсот тысяч.
Дома спросила в лоб:
— Пап, восемьсот тысяч. Куда ты их дел?
Отец долго молчал. Потом:
— Машке отдал.
— Какой Машке?
— Серёжиной. Бывшей. У них с Алинкой проблемы со здоровьем были, операция нужна. Серёжа же не даст, он её ненавидит. А девочка — моя внучка.
Алину — Серёжину дочь от первого брака — Татьяна последний раз видела на похоронах матери. Девочке тогда было лет восемь.
— То есть Серёжа купил у тебя долю за восемьсот, а ты эти восемьсот отдал его бывшей жене на его собственного ребёнка.
— Тань, она ж ребёнок. При чём тут Серёжа.
— Папа, ты понимаешь, что он теперь юридически может тебя отсюда выгнать?
— Не выгонит.
— Папа.
— Не выгонит, Тань. Он сын.
Она пошла на кухню, налила воды, выпила залпом. Отец её не слышал. Он жил в своём мире, где сын — это сын, а доля — это формальность. И Серёжа на эту доверчивость поставил, как на верное.
***
Серёжа приехал через неделю. Без звонка, в льняном костюме и кроссовках за пятьдесят тысяч. Татьяна как раз раскладывала отцовские таблетки по дозаторам — утро, обед, вечер, семь упаковок.
— Тань, давай по-человечески.
— Давай.
— Я понимаю, ты устала. Я тебе благодарен. Давай я тебе сейчас сто переведу — за прошлый месяц. И будем дальше так: я плачу, ты ухаживаешь. По-семейному.
— Серёж, мне не сто тысяч. Мне круглосуточная сиделка. Девяносто пять, договор с агентством, безнал.
— Девяносто пять — перебор. Я дам семьдесят, найди сама за сорок, остальное — себе.
— Я не нанимаю своему отцу человека по объявлению. Агентство, с медобразованием, с заменой если заболеет. Девяносто пять.
— Тань, ты в своём уме? Я предлагаю семьдесят чистыми в карман, а ты…
— Серёж. Папа продал тебе половину этой квартиры за восемьсот тысяч. Половину сталинки в центре. Ты понимаешь, что ты её украл? Не купил — украл. Папа эти деньги отдал Машке на Алину, потому что ты родную дочь не содержишь. Ты украл у отца, чтобы он за тебя отдал то, что ты сам обязан был.
Серёжа сел. Посмотрел на дозаторы. Потом на сестру.
— Танюш, ну в чём проблема? Папа сам решил. Я при чём?
— При том, что ты собственник. Половины. И ты обязан содержать своё имущество и своего отца — как и я. А ты три года присылаешь по три тысячи и фото.
— Я работаю.
— Я тоже работаю. Я как-то нахожу.
— Ну и находи. Тебе же нравится. Ты ж у нас правильная.
***
В тот же вечер она позвонила в агентство. Подписала договор на круглосуточную сиделку с понедельника. Девяносто пять тысяч в месяц, безнал, чеки. Первую неделю — за свой счёт.
Во вторник пошла к нотариусу. Заверила копии всех платёжек за три года — она их хранила в коробке из-под обуви, привычка от матери. Отнесла Лиде. Лида составила досудебную претензию на миллион двести сорок тысяч и параллельно — проект иска о признании договора купли-продажи притворной сделкой. Отправили Серёже заказным с описью.
В пятницу Серёжа позвонил.
— Ты в своём уме вообще?
— Здравствуй.
— Ты на меня в суд?
— Пока претензия. У тебя тридцать дней.
— Я тебе ничего не должен.
— Должен. Статья тысяча сто два. Я как собственнику содержала тебе имущество три года.
— Я тебе ничего не верну.
— Тогда суд. И ко второму иску — о признании договора притворным. Восемьсот тысяч за половину сталинки на Кутузовском — это даже не торг, это анекдот. Если суд согласится — доля вернётся отцу. Ты потеряешь квартиру целиком. Три года заседаний, экспертизы, рыночная оценка, допросы свидетелей. Машка, кстати, готова прийти и рассказать про восемьсот тысяч. Я с ней говорила.
Молчание в трубке.
— Ты сошла с ума.
— Не сошла. Жду ответа до пятого июня.
***
Сиделку звали Галина Петровна, из Твери, пятьдесят восемь лет, медсестра по образованию, вдова, спокойная. Отец её невзлюбил с первого дня — называл «эта» и жаловался Татьяне по телефону, что она варит ему овсянку, а он овсянку не ест с детства.
— Папа, ешь что дают.
— Тань, ну приезжай. Что ты как чужая.
— В субботу приеду.
В субботу она привезла отцу его любимое — варёную говядину с хреном и чёрный хлеб. Сидели за столом, и отец сказал:
— Серёжа звонил. Сказал, ты с ним судишься.
— Сужусь.
— Зачем, доча. Он же брат.
— Папа, он у тебя украл.
— Я сам отдал.
— Он у тебя украл то, что ты сам отдал. Это такое воровство — когда жертва соглашается, потому что стыдно отказать.
Отец долго жевал. Потом:
— Может, ты и права. А может, нет. Я уже не разберу.
— И не надо. Я разберу.
***
Серёжа ответил через своего юриста — предложил восемьсот тысяч и закрытие всех вопросов. Лида сказала: это его дно, проси миллион сто, остановись на девятистах пятидесяти. Так и вышло. В июле Татьяна получила на счёт девятьсот пятьдесят тысяч. Иск о признании сделки притворной отозвала — таково было условие.
Половину положила на отдельный счёт — на сиделку на следующий год. Вторую — впервые за три года — потратила на себя. Поехала на десять дней в Карелию, одна, в гостевой дом на берегу.
Алину Серёжа в итоге оформил через нотариальное соглашение — сорок тысяч в месяц, после того как Машка прислала ему скан заявления, которое собиралась нести приставам. Машка прислала Татьяне голосовое: «Танюш, спасибо, я двенадцать лет этого добивалась, ты за два месяца сделала». Татьяна не дослушала.
В августе вернулась. Зашла в сталинку — Галина Петровна меняла отцу постель, отец смотрел телевизор и крикнул из комнаты:
— Танюш, это ты? Иди сюда, тут про Эмираты показывают, вспомнил Серёжку.
Татьяна сняла кроссовки, поставила сумку. Зашла на кухню, налила воды. Подошла к секретеру, вытащила зелёную папку — ту самую — и положила в свою сумку. Отнесла в прихожую. Села на банкетку, надела кроссовки обратно.
— Папа, я к себе на Некрасовку поехала. В понедельник приду.
— Так суббота же.
— Суббота.
Она закрыла дверь на два оборота, спустилась по широкой лестнице мимо лепнины и почтовых ящиков с табличками сороковых годов, села в свою «Калину» и поехала через всю Москву к себе на окраину — в однушку, в которой три года не жила.