Марина услышала это из коридора и сначала подумала — почудилось. Так свекровь обычно с соседской собакой разговаривала, когда та лезла в миску.
В кухне стояла Лиза. Тринадцать лет, длинная, худая, в ладошке — целлофановый пакет. Над ней Нина Петровна. Перехватывает пакет, ставит на верхнюю полку холодильника. Туда Миша не достанет, а Лиза три раза подумает.
— Бабушка, я же пару штук...
— Эта черешня — Серёженьке. Детям магазинных хватит, у вас в нижнем ящике лежит, бери оттуда.
Лиза не шелохнулась.
— Бабушка, у меня вот эта в руке уже была.
— Положи обратно, будь любезна. Не путай отцовское с общим.
Марина подошла молча. Открыла нижний ящик. Магазинная черешня, мелкая, синеватая, по триста с чем-то рублей. Та, что наверху, рыночная, тёмно-красная, крупная, по семьсот пятьдесят. Уже вторая неделя как.
— Маринка, ты чего нахмурилась? — Нина Петровна щёлкнула чайником. — Я ж тебе сейчас в чашку отолью, не жадничаю. Садись.
Марина закрыла холодильник.
— Лиз, иди в комнату.
Дочь посмотрела на мать тем самым взглядом, который появился у неё в последний год — взрослый, режущий ниже плеча. И ушла.
Серёжа в это время на веранде разглядывал новый спиннинг. Купленный пять дней назад. Маме показывал.
Дача — это, конечно, громко сказано. Дом старый, ещё свёкр строил, царство ему небесное. Шесть соток в Купавне, веранда с осыпавшейся краской, две комнаты, кухонька. Удобства во дворе. Летний душ Серёжа в этом году починил — двое суток чинил, на пятый день маме рассказывал в подробностях, как именно героически.
И ел в это время оладьи. С девятипроцентным творогом и сметаной двадцать пятой жирности. Им — обычные, с прошлогодним вареньем из чёрной смородины.
— Бабушка, а нам почему без творога? — спросил тогда Миша.
— Мишутка, тебе тяжело будет, у папы желудок нежный, ему положено питательное. А вам и так хорошо.
Желудок у папы. У сорокапятилетнего здорового мужика, который накануне за раз заглатывал шашлык кусками по двести грамм. Марина промолчала. А Лиза в полдник съела две магазинные ягоды и сказала тихо:
— Мам, я в город хочу.
— Доча, мы только заехали.
— Я знаю.
И ушла.
Серёжа жил у мамы. То есть формально — с Мариной, в их двушке в Балашихе, семнадцать лет в браке, двое детей. Но летом — у мамы. И на майские — у мамы. И после двенадцати ноль-ноль тридцать первого декабря — к маме, "хоть на часок, она же одна". И когда на работе наезжали — звонил маме раньше, чем жене.
Марина это всё знала и шла на это семнадцать лет. Условие такое было, негласное. Мама одна, отец рано умер, Серёжа единственный сын, ну и пусть его. Она свою свекровь даже любила, наверное. До этого лета.
В мае к ней подошла Лиза.
— Мам, мне математика нужна. Я по геометрии плыву.
— Найдём репетитора.
Стали считать. Полторы тысячи в час, два раза в неделю — двенадцать тысяч в месяц. Девять месяцев — больше ста. Серёжа выслушал, поскрёб щёку и сказал:
— Маш, давай в следующем году. Сейчас не потянем.
Какая Маш. Маринка она. Маринка-Машка, путает имя жены через раз последние года три. А вот маме когда звонит — там не путает, там всегда чётко: ма, мамуль, мамочка.
— Серёж, ей через год ОГЭ. Геометрия запущена с шестого класса.
— Я сказал — не потянем. И отстань.
Марина потянула сама. С отпускных, которые на море откладывала. Репетитор приходила в зум с июня, по понедельникам и четвергам.
В июне же Миша должен был ехать в лагерь. "Звёздный", в Подмосковье, две недели, сорок пять тысяч. Чемодан собрал, прыгал по квартире как заведённый, считал ночи. За неделю до отъезда Серёжа сказал в кухне между делом:
— Мам, давай в следующий раз. Тяжело сейчас.
Мишка плакал в подушку три дня. А Лиза стояла в дверном проёме и негромко проговорила:
— Пап, ты в прошлом году тоже сказал — в следующий раз.
— Лиза, не лезь не в своё.
И вот они на даче. Чтобы дети, как принято говорить, на воздухе побыли.
Черешню Марина в тот день промолчала. И оладьи промолчала. И когда Нина Петровна Серёже отдельно в "Ленте" баночку красной икры взяла за две восемьсот и положила ему на белый хлеб с маслом — тоже промолчала.
— Бабушка, а мне можно? — Мишка тянул шею.
— Мишутка, тебе сейчас зуб шатается, сладкого нельзя. На вот яблочко, мытое.
Зуб у Миши шатался уже месяц. Икра ему не помешала бы.
Марина проходила мимо стола, отворачивалась, делала вид, что не заметила. Внутри что-то наливалось — не злость даже, а тупая, тёплая обида, как воду в чугунный котелок льют, ковшик за ковшиком, и в какой-то момент через край.
Поговорила с Серёжей вечером. На веранде, чтоб мать не слышала.
— Серёж.
— М.
— Ты замечаешь, что твоя мама с тобой и с детьми по-разному?
— В смысле.
— Черешня. Икра. Оладьи. Ты ешь одно, дети — другое.
Серёжа поднял глаза от спиннинга. Посмотрел на жену внимательно, как смотрят на человека, который перегрелся на солнце.
— Маш. Ты чего. Мама ж рада, что я приехал. Это у неё с детства — побаловать сыночка. Лиза вон вчера пирожок брала на речку с собой, не голодает же.
— Серёж. Твоя дочь у бабушки две черешни не может взять.
— Так пусть свою ест.
— Серёж. Лизе тринадцать. Она это видит. Миша видит.
Он отложил спиннинг.
— Маринка. У тебя со свекровью плохо стало? Прямо скажи.
— У меня к мужу вопрос. Почему его мать ставит его выше его собственных детей.
— Ты бред несёшь. Мама всех нас любит.
— Тебя любит. Нас терпит.
— Ну, поехали.
Встал и ушёл в дом. К маме.
Утром Серёжа таскал воду из бани. Серёжа подкручивал шланг. Серёжа красил лавочку у малинника. Свекровь ходила за ним хвостом и кудахтала:
— Сыночек, осторожно. Сыночек, отдохни, чай простыл. Сыночек, ты сам не надорвись, пусть Маринка поможет.
Маринка помогла. И обед сготовила на пятерых. Серёжа поел, поставил тарелку в раковину, ушёл к снастям. Лиза мыла посуду молча, плечо к плечу с матерью.
— Мам.
— А.
— Можно я к крёстной в Тулу поеду. На две недели.
— Доча, мы зачем приехали тогда.
— Не знаю. Папа отдыхает.
И больше ничего. Полотенцем вытерла руки, ушла на веранду читать.
Мишка сидел во дворе на корточках. У него в коробке из-под обуви жук. Жук назван Виталик. Виталика Миша кормил огурцом, тонко-тонко резал маленьким ножиком, который ему дали под надзором бабушки. Бабушка надзирала пять минут, потом унесла Серёже свежий компот и про Мишу забыла. Миша порезал палец у основания большого. Не глубоко, но кровь шла. Перевязал сам, оторвал кусок от старой футболки. В крышке коробки наделал шилом дырочек — чтоб Виталик дышал.
Марина это заметила вечером, когда стирала. Бинт нормальный намотала, ругала за нож, целовала в макушку. Мишка серьёзно так сказал:
— Мам, а можно я тоже Виталик буду? Тогда бабушка меня будет огурчиком кормить.
Марина засмеялась. Чтоб не разреветься.
— Ты, Мишутка, у меня и так лучший Мишка на свете.
В пятницу Нина Петровна затеяла большую стирку. Сняла с верёвки старое постельное, к нему — свой ситцевый халат с зелёными огурцами, ещё какую-то мелочь. Сама ушла в огород за зеленью.
Марина стояла у машинки. У неё привычка такая — перед стиркой проверять карманы. У Серёжи в карманах вечно лежали то квитанции, то монеты, то таблетка от изжоги в фольге. Один раз ключи от машины так промыло, потом неделю искали.
Она достала халат. В правом кармане — носовой платок и шпильки. В левом — сложенная в четыре раза распечатка. Бумажка из принтера, ещё помятая.
Марина развернула.
"База отдыха "Ахтуба-Премиум". Подтверждение бронирования. Иванов Сергей Николаевич. Заезд: 18 июля. Выезд: 1 августа. Категория: премиум-домик, отдельный причал. Услуги: егерь, лодка, питание. Итого к оплате: 178 500 рублей. Оплачено полностью."
Марина прочитала ещё раз. Подержала бумагу в пальцах. Положила на стиральную машину.
Достала телефон. Открыла свой банк. Перелистнула на май: перевод репетитору — двенадцать тысяч. На июнь — двенадцать тысяч. Покрутила колёсико ещё. Чек "Пятёрочка Купавна" — три тысячи двести. "Магнит" — две девятьсот. "Лента" — четыре тысячи. Карточка её, не Серёжина.
Сложила распечатку обратно в четыре раза. Не убрала в карман халата. Положила сверху на машинку. Так, чтоб видно.
Зашла Нина Петровна с пучком укропа.
— Маринка, ты халат-то не стирай, я в нём ещё посижу.
— Нин Петровна.
— А.
Марина показала глазами на распечатку.
— Это что.
Нина Петровна посмотрела. Поняла. Прищурилась.
— Это, Маринка, не твоё.
— Это путёвка моему мужу на сто семьдесят восемь тысяч.
— Это мой подарок сыну. Я полгода копила.
— Серёжа знает?
— Конечно знает. На его имя бронь.
— Когда вы это решили.
— А Маринк, ты мне не следователь. Ты мне положи бумажку обратно и иди стирай, что собиралась. Тебя сюда вообще никто не звал халат проверять.
— Когда вы это с ним решили.
— В мае. Если уж тебе так интересно.
В мае. Когда Серёжа сказал, что не потянем репетитора. И когда не отпустил Мишу в лагерь, потому что "тяжело сейчас".
Марина взяла распечатку с машинки.
— Положи, я сказала, — Нина Петровна шагнула вперёд. — Это моя вещь.
— Сейчас.
И пошла на веранду. К мужу.
Серёжа сидел с леской, наматывал на шпулю. Перед ним на столе — пачка мормышек, новый поводок, чек из рыболовного. Марина видела этот чек утром: леска, три блёсны, мормышки. На четыре с половиной тысячи.
Она положила распечатку поверх его мормышек.
Серёжа посмотрел. Не сразу понял. Потом понял. Лицо побелело — не от стыда, а так, как у человека, которого застукали без штанов.
— Маринка. Маш. Это...
— Это Ахтуба, восемнадцатого. На сто семьдесят восемь.
— Маш, это мамин подарок.
— Полгода. Полгода вы это копили. А Мишу в лагерь не пустили. А Лизе репетитор — я плачу.
— Это разные деньги. Мамины — это мамины.
Нина Петровна уже стояла в дверях веранды. С укропом.
— Серёженька, не оправдывайся ты. Это её не касается.
— Меня. Не касается.
— Маринка, ты сейчас успокойся.
— Меня не касается, что мой муж едет на две недели на Ахтубу за сто семьдесят восемь, а его сын не едет в лагерь за сорок пять. Меня не касается.
Серёжа потёр лоб.
— Маш. Ну мама из любви. Тебе что, плохо здесь? Тебя кто-то обижает? Тебя кормят-поят. Ты в чём-то нуждаешься?
— Нуждаюсь. Лиза нуждалась в репетиторе. Мишка — в лагере.
— Это мама подарила. Это её право.
— Имеете право подарить — подарите половину внукам.
Нина Петровна сложила укроп на подоконник.
— Маринка. Я Серёженьке подарила. Я его рожала. Он у меня один. А внуки у меня от него — пока есть. Завтра ты тут будешь учить меня, на что мою пенсию тратить. Совесть-то есть?
— Совесть у меня есть.
— Маринка, не нагнетай. Зачем из мухи слона делать.
Это Серёжа сказал. Не свекровь. Серёжа.
Марина медленно повернула к нему голову.
— Из мухи.
— Маш. Не лезь в наши с мамой отношения. Это лишнее.
— Серёж. Я в твои с мамой отношения семнадцать лет не лезу. Я в свой брак лезу.
— Нет тут никакой проблемы для брака. Ну поеду я на рыбалку. Что страшного.
— Ты вчера сказал детям, что денег нет.
— Это другое.
— Это одно и то же.
Нина Петровна выпрямилась.
— Маринка. Я тебе сейчас одну вещь скажу. Один раз.
Марина молчала.
— Сыночек у меня один. А жёны у него — это уже его дело. Не подходишь — твоя дорога никем не закрыта. Серёженьку трогать я тебе не дам. И в наши с ним отношения нос совать — тоже не позволю.
— Это ваш сын. И мой муж. И отец моих детей.
— Сын мой. Был. Есть. Будет.
Серёжа сидел и смотрел на мормышки.
Марина повернулась к нему. Ждала.
Серёжа молчал. Десять секунд. Двадцать. Полминуты.
Потом потёр лоб и проговорил:
— Мариш. Ну мать же. Ну сколько можно. Не лезь.
Марина встала. Не сказала ни слова. Вышла во двор. Лиза сидела на качелях, не качалась. Ноги поджаты под себя.
— Лиз.
— Мам, я всё слышала, тут шифер тонкий.
— Знаю.
Сели вместе на качели. Помолчали.
— Лиз. Мы едем домой.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Хорошо.
Без вопросов. Без удивления.
Марина пошла в дом. В их с Серёжей маленькую комнату наверху, где наклонный потолок и пахнет рассохшимся деревом. Достала из-под кровати чемодан — большой, синий, с заедающим колёсиком. В прошлом году вместе с Серёжей в Анталию на нём ездили.
В чемодан полетели Мишины шорты — раз, два, три, четыре. Лизины джинсы. Книжки. Зубные щётки в пакет. Зарядки от телефонов. Документы — паспорта, полисы, страховка, всё в файлик.
Серёжа вошёл, когда чемодан был на три четверти.
— Маринка, ты чего.
Марина застёгивала молнию.
— Маш. Серьёзно?
Марина молчала, складывала майки.
— Из-за бумажки какой-то.
Марина подняла голову.
— Серёж. Из-за тебя.
— Ну хватит уже. Поговорили. Помиримся. Завтра шашлык у дяди Димы.
— Я такси вызвала. Через двенадцать минут будет.
— Маш. Сейчас сядешь, поедешь, остынешь. А потом будешь жалеть.
— Не буду.
— Мама не со зла.
— Я знаю, что не со зла.
— Так чего тогда.
— Серёж. Я семнадцать лет это терпела. Хватит.
— Маш, ты сейчас разведёшься со мной из-за рыбалки.
— Я ни слова не сказала про развод.
— А чего ж тогда.
Марина прокатила чемодан к двери. Колесо скрипело через раз.
У калитки стояла Нина Петровна. Руки на груди.
— Ну удачи, Маринка. Катись в свою Балашиху. Воздух у нас, видать, не тот.
Марина не ответила. Лиза прошла мимо бабушки с рюкзаком, не глядя. Миша держался за Лизину руку и нёс коробку из-под обуви с дырочками в крышке. В коробке ехал Виталик. Выпускать жалко — у бабушки он на огурце, а тут — мало ли.
— Серёженьку нам оставь. Ему отдохнуть надо от вас.
— Оставляю.
— Ну и слава Богу.
Такси подъехало — белый "Логан", водитель в кепке, лет пятидесяти. Помог затолкать чемодан в багажник. Лиза села первой, с краю. Мишка посередине, коробку прижал к животу.
— Куда едем, женщина.
— Балашиха. Я сейчас в приложении адрес скину.
— Хорошо. Поехали.
Марина пристегнула Мишу. Проверила Лизу. Защёлкнула свой ремень. Захлопнула дверь.