Наталья услышала визг тормозов у калитки и поняла — приехали раньше. На два часа раньше. Она замерла с лопатой над последним кустом гортензии — той самой, которую десять лет назад привезла из питомника под Питером в пластиковом стаканчике.
— Натаха, ты охренела совсем?! — голос Сергея со стороны дороги был такой, что соседская собака залаяла за три участка.
Она аккуратно подкопала корни и кивнула водителю «Газели»:
— Грузим. Эту последнюю.
***
Десять лет назад этот участок был лысым квадратом глины с покосившимся домиком и зарослями борщевика по периметру. Свёкор отдал его сыну со словами «делайте что хотите, мне на коляске уже не до огорода». Сергей хотел продать сразу — деньги нужны были на машину. Наталья уговорила.
— Серёж, ну посмотри, какая земля. Тут можно такое сделать. Я сама всё.
— Делай. Только без меня. Я в этом не понимаю и понимать не хочу.
Она и делала. Сама возила в багажнике перегной мешками. Сама ставила теплицу — соседский дед Виктор помог за бутылку и обед. Сама высаживала, поливала, обрезала, укрывала на зиму. Каждую копейку с зарплаты — а работала Наталья агрономом в ботаническом саду — несла сюда. Сорта редкие, не магазинные. Рододендроны японские. Пионы древовидные, по двенадцать тысяч саженец, в восемнадцатом году ещё. Магнолия Зибольда — её она пять лет выхаживала, два раза замерзала и снова отрастала.
Сергей приезжал по выходным. Жарил шашлык с друзьями, валялся в гамаке, который Наталья натянула между двумя яблонями. Иногда говорил гостям:
— Жена у меня — фанатичка. Цветочки её. Ну, бабе надо чем-то заниматься.
Она улыбалась и подливала всем чай.
***
Про Олесю Наталья узнала случайно, в марте. Полезла в карман его куртки за квитанцией и нашла чек из салона. Маникюр, педикюр, какая-то процедура за восемнадцать тысяч. И записка от руки: «Спасибо, котик. Жду тебя вечером. О.»
Наталья положила чек обратно. Ничего не сказала. Села и три дня думала.
На четвёртый день поехала к нотариусу — не своему, чужому, в соседнем районе. Спросила: дача оформлена на мужа, что с моими вложениями?
Нотариус, женщина лет шестидесяти с уставшим лицом, посмотрела на неё поверх очков:
— Деточка, если участок зарегистрирован на него до брака — а у вас как?
— До брака. Свёкор подарил за два года до нашей свадьбы.
— Тогда забудьте. Это его личное имущество. Раздела не будет.
— А растения? Я десять лет вкладывала...
— Растения — принадлежность земли. Юридически вы вложились в его собственность. Чеки сохранили?
Наталья усмехнулась. Какие чеки за десять лет на семена, перегной, саженцы с рук, у бабушек на рынке.
— Есть один вариант, — нотариус откинулась в кресле. — Если докажете, что насаждения — ваша собственность, можно их вывезти. Но это сложно. И до суда. А пока он не продал — он хозяин земли и всего, что на ней.
— А если я сама их выкопаю и увезу? До продажи?
Нотариус помолчала.
— Формально это его имущество. Дальше — пусть он доказывает в суде, что это было его. С учётом, что чеки на саженцы у вас, а у него — ничего. Но это будет суд. Сразу ищите хорошего адвоката.
Наталья вышла и поехала в банк. Подняла выписки за десять лет. Каждую покупку в «Подворье», в «Семко», в питомнике под Колпино — всё было на её карте. Тысячи операций. Распечатала всё, сложила в папку.
А вечером Сергей сказал, что хочет продать дачу.
— Натаха, ну сколько можно. Шесть миллионов дают. Я уже задаток взял.
— У кого взял?
— Какая разница. Покупатели нормальные, оформляем в июне.
Она кивнула:
— Хорошо.
Он удивился. Думал, начнётся скандал.
— Реально хорошо?
— А что я могу. Твоё — твоё.
— Вот и умница, — он чмокнул её в макушку. — Я тебе из этих денег миллион выделю. Купишь себе что хочешь.
Какая щедрость. Из шести — миллион. На первый взнос за московскую студию для Олеси оставалось пять. Наталья к тому моменту уже знала, что Сергей смотрит однушки в новостройке у метро «Динамо». Знала, потому что в его телефоне открытым лежал диалог с риелтором — он стал неосторожен. Влюблённый дурак.
***
— Наталья Викторовна, поздравляем. Ваша заявка одобрена.
Звонок из департамента сельского хозяйства области пришёл двадцатого апреля. Грант на развитие малых форм хозяйствования — питомник редких декоративных культур. Три миллиона двести тысяч на старт, плюс льготная аренда земли сельхозназначения на пять лет с правом выкупа. Она подавала заявку прошлой зимой, ещё до истории с чеком. Подавала «на всякий случай», для души, не особо надеясь.
Участок ей выделили в Лужском районе. Сорок соток, бытовка от прошлого арендатора — фермер разорился и съехал. Бытовка ничего, шесть на три, с печкой. Свет есть, вода из скважины.
Наталья поехала, посмотрела. Вернулась и начала считать.
«Газель» с грузчиками — пятнадцать тысяч за рейс туда-обратно. Расстояние сто восемьдесят километров. Тридцать рейсов минимум. Четыреста пятьдесят тысяч на перевозку. Контейнеры, мешковина, специальный субстрат для перевозки корневой системы — ещё тысяч восемьдесят. Подёнщики копать — она нашла двух мужиков из Узбекистана через знакомого, по три с половиной тысячи в день каждому. Месяц работы — больше двухсот тысяч.
Получалось около семисот пятидесяти тысяч на всю операцию. Деньги были — её собственные накопления, отложенные годами с премий. На отпуск в Карелии, который она так и не сделала.
Сергей в апреле уехал в командировку в Краснодар. На две недели. Сказал — точно две недели, проект там у них.
Наталья знала, что никакой не проект. Олеся выкладывала в свой мессенджер с подругой (у Натальи был доступ — Сергей когда-то залогинил жене телефон через свой кабинет оператора и забыл отключить отзеркаливание сообщений) фотографии с моря. С подписью «он мой».
Две недели. Плюс майские праздники, когда Сергей всегда уезжал с друзьями на рыбалку. Плюс она договорилась со свекровью, что в мае повезёт её в санаторий в Сестрорецк на двадцать один день — Татьяна Ивановна была не в курсе планов сына про дачу, ей бы и в голову не пришло наведаться.
Получалось окно — почти полтора месяца. Сделка была назначена на пятнадцатое июня.
***
— Ачи, аккуратнее, корневая шейка хрупкая.
— Хозяйка, я понял, понял.
Шестое мая. Узбеки Ачи и Рустам обкапывали древовидный пион. Тот самый, за двенадцать тысяч. Сейчас такой стоил тридцать пять минимум — Наталья в феврале интересовалась в питомнике. Куст разросся в полутораметровый шар, цвёл двенадцатью бутонами.
— Наталья, доброе утро! — соседка Зоя Павловна шла мимо с собачкой. — Что, обновляете посадки?
— Пересаживаю на новое место. Тут перепланировка будет.
— А Сергей где?
— В Краснодаре по работе.
— А-а. Ну, удачи.
Зоя Павловна была безобидная, но болтливая. Наталья знала, что та позвонит мужу Зои, муж — куму, кум — Сергею. Поэтому версию «перепланировка» она запустила заранее, ещё в апреле. Якобы будут делать дорожки, пруд, перенос композиции. Сергею тоже об этом упомянула вскользь, и он, занятый своей Олесей, кивнул: «делай что хочешь».
Когда Зоя Павловна скрылась, Наталья выдохнула. И достала телефон — позвонить водителю следующей «Газели».
За неделю они вывезли половину. Магнолию заворачивали в мешковину и плёнку, как ребёнка зимой. Рододендроны — каждый в отдельный контейнер с родным комом земли. Розы — сорок четыре куста, все сортовые, английские, флорибунда, плетистые «Эдем» и «Жасмина» — выкапывали в начале мая, пока не пошли почки массово.
К пятнадцатому мая участок выглядел странно. Где раньше был розарий — ямы. Где гортензии — ямы. Где альпинарий — снятый дёрн и пустые камни.
Семнадцатого мая позвонил Сергей.
— Натах, я через неделю возвращаюсь. Как там?
— Перепланировку начала. Я говорила.
— А, ну да. Только смотри, к покупателям чтобы всё красиво было.
— Будет красиво, Серёж.
— Целую.
— И я тебя.
Она положила трубку и пошла копать вейгелу.
***
Двадцать восьмого мая на участок приехала свекровь. Без предупреждения. Путёвку в санаторий пришлось перенести на июль — там был ремонт, и Татьяна Ивановна, не зная куда деваться, решила «проветриться на даче».
Наталья увидела «Ниву» свёкра у ворот и чуть не уронила лопату. Свёкор после инсульта не водил, но машину держал, иногда давал племяннику. Значит, свекровь приехала с водителем-племянником.
Татьяна Ивановна вошла во двор. Постояла. Огляделась.
— Наташ, а где... где всё?
— Перепланировка, мам. Я вам говорила, помните?
— Я не помню. А пионы где? Тут пионы были. Розовые такие, огромные.
— Я их пересадила. В контейнеры. Видите, у теплицы стоят?
У теплицы действительно стояли двадцать контейнеров с тем, что не успели увезти. Наталья специально оставила для отвода глаз — мол, всё на месте, просто в горшках временно.
Татьяна Ивановна подошла, потрогала листья пиона. Помолчала.
— Наташ. Я старая, но не дура. Что происходит?
Наталья поставила лопату. Посмотрела на свекровь — семьдесят два года, две операции на сердце, муж-инвалид, единственный сын — её свет в окошке.
— Татьяна Ивановна. Сергей продаёт дачу.
— Знаю. Он сказал. Шесть миллионов. Хочет машину получше и квартиру нам с отцом помочь отремонтировать.
Наталья усмехнулась:
— Он вам так сказал?
— А что, не так?
— Не так. Он покупает квартиру в Москве. Не вам. Женщине одной.
Свекровь побледнела. Села на скамейку.
— Какой женщине.
— Олеся её зовут. Двадцать восемь лет. Маникюрша. Я полгода знаю.
— Натаха, ты что несёшь.
— Татьяна Ивановна, я могу показать. У меня есть переписка, есть чеки, есть всё. Я не несу.
Свекровь долго молчала. Потом спросила:
— А ты что вывозишь?
— Своё. Я десять лет это сажала на свои деньги. У меня все чеки. Я перевожу в свой питомник, у меня грант от области.
— Грант?
— Три миллиона двести.
Татьяна Ивановна посмотрела на невестку другими глазами. Как будто впервые увидела. Десять лет считала её «тихоней с цветочками».
— И ты вот так... уедешь?
— Уеду.
— А Серёжа что будет делать?
— Татьяна Ивановна, мне его проблемы — не мои проблемы. Он деньги получит. Пусть Олесе и расскажет, что купил ей участок без сада.
Свекровь посидела ещё минут пять. Потом встала.
— Племянник, поехали обратно. Я тут не останусь.
И уже у машины обернулась:
— Наташ. Ты мне ничего не говорила. Я ничего не видела. Поняла?
— Поняла.
— И вот ещё. У меня в сарае коробка с документами на саженцы. Серёжа их выкинуть хотел, я спрятала. Там товарные чеки за десять лет. Забери.
Наталья кивнула.
***
Десятого июня участок был голый. Не просто без растений — голый, как пустырь под снос. Ямы засыпать она не стала. Дёрн, который снимали с альпинария, не восстанавливала. Дорожки разобрала — плитку, которую сама укладывала, увезла. Беседку, которую сама собирала по чертежам с «Авито», разобрала на доски и отвезла. Теплицу — поликарбонат свернула в рулон, каркас разобрала.
От её десяти лет на участке осталась ровная глинистая земля. Как тогда, когда они только приехали.
Тринадцатого июня вернулся Сергей. Раньше времени — Олеся, видимо, поторопила.
Он позвонил из машины:
— Натах, я подъезжаю. Готовь обед, проголодался.
— Серёж, я не на даче.
— А где?
— В Луге.
— В каком ещё Луге, что ты там делаешь?
— Работаю.
— Натах, ты что несёшь. У нас завтра показ покупателям, я задаток отдавать должен. Дуй на дачу.
— Я не приеду. И тебе советую заехать раньше, чем покупатели.
Он не понял. Бросил трубку. Через сорок минут позвонил снова, и Наталья услышала, как у него дрожит голос — не от страха, от ярости.
— Что ты сделала.
— Своё забрала.
— Ты, тварь...
— Серёж, выбирай выражения. И не звони мне больше сегодня. Завтра звони.
***
Наталья сидела в бытовке и пила чай из эмалированной кружки. Бытовка уже не была просто вагончиком — она за месяц превратила её в почти дом. Изнутри обшила вагонкой, повесила лён на окна, постелила джутовый ковёр, поставила старое кресло, найденное в Луге на барахолке за восемьсот рублей и перетянутое индийской тканью. На полке — её книги по ботанике, фотография мамы, керамическая ваза с веткой яблони.
Снаружи бытовка стояла среди расставленных в линии контейнеров с растениями. Завтра приедут рабочие — высаживать.
Телефон зазвонил. Сергей.
— Натаха. Они приехали. Покупатели. Они смеются. Они говорят, что я их обманул. Что в объявлении был сад, а тут — поле.
— Так и есть.
— Они уехали. Задаток требуют обратно. С неустойкой. Двести тысяч сверху.
— Сочувствую.
— Олеся... она... ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю, Серёж. Я забрала своё. У меня все чеки. У меня грант. У меня лицензия на питомник. Если хочешь судиться — судись. Адвокат у меня уже есть.
— Я тебя убью.
— Это ты адвокату скажешь. До свидания.
Она положила трубку. Чай в кружке остыл, но это её не касалось — она его и не пила, держала, чтобы руки чем-то занять.
***
Через неделю позвонила Татьяна Ивановна.
— Наташ. Серёжа у нас живёт. Олеся его выгнала, как узнала про срыв сделки. Он лежит на диване, не встаёт. Не ест. Отец с ним разговаривать не хочет — я ему всё рассказала.
— Татьяна Ивановна, мне-то что.
— Да я не к тому. Я к тому, что... ты приезжай иногда. Не к нему. Ко мне. Мне с тобой поговорить.
— Приеду.
— И вот ещё. Дача. Он её всё равно продаёт. За три миллиона уйдёт, не за шесть. Голая земля никому не нужна за дорого.
— Не моё дело.
— Своё. Он на эти деньги хочет тебе предложить помириться.
Наталья помолчала.
— Татьяна Ивановна. Передайте ему: пусть оставит деньги себе. И живёт с ними как хочет. Я возвращаться не буду.
— Я так и думала. Но обещала передать.
— Передали.
***
Двадцатое июня. Наталья стояла в центре своего участка с рулеткой и колышками. Размечала схему высадки коллекции рододендронов — двадцать восемь сортов, основа будущей выставочной зоны питомника. Рядом ходил агроном из департамента, проверял выполнение условий гранта.
— Наталья Викторовна, всё в порядке. Акт подпишу сегодня. Вторая часть финансирования поступит до конца недели.
— Спасибо.
Он уехал. Наталья осталась одна — Ачи и Рустам обедали в бытовке.
Она опустилась на корточки у магнолии Зибольда. Той самой, которую пять лет выхаживала. Магнолия стояла в новой яме, корневой ком уже присыпан, оставалось досыпать верхний слой и пролить.
Наталья взяла горсть земли. Размяла пальцами. Земля была чужая, лужская, песчаная — не та жирная, которую она десять лет выращивала на дачном участке. Здесь придётся всё начинать заново.
Она ссыпала горсть в яму. Взяла лейку. И начала поливать — медленно, по кругу, как делала всегда.