Есть история, которую Франция предпочитает не помнить. Красивая, бронзовая, монументальная — та, про берет, автомат и маки в горах. Её снимали Голливуд и французские режиссёры, ей посвящали музеи и площади. А рядом с ней тихо стоит другая история. Про выбор. Про то, каким он оказался — когда никто не смотрел.
22 июня 1940 года в Компьенском лесу Франция подписала капитуляцию. Ровно в том же вагоне, где в 1918 году Германия подписала своё поражение. Гитлер выбрал место намеренно. Унижение было театральным, символическим, полным.
На это ушло 46 дней.
Через несколько недель в курортном Виши тихо родилось новое государство. Маршал Анри Петен, герой Первой мировой, человек с безупречной репутацией, провозгласил курс на «национальную революцию» и сотрудничество с Берлином. Французы выдохнули. Война закончилась. Жизнь продолжалась.
И она действительно продолжалась. Кафе работали. Театры давали представления. Немецкие офицеры гуляли по улицам Парижа, фотографировались у Эйфелевой башни, посещали бордели и рестораны. Никакого дискомфорта. Никакого сопротивления.
Почти никакого.
Первое громкое действие Сопротивления произошло больше чем через год после капитуляции. 21 августа 1941 года молодой коммунист Пьер Жорж застрелил на станции парижского метро немецкого морского офицера Альфонса Мозера. Один выстрел. Один человек. За год оккупации.
А пока Жорж ждал своего момента, абвер — германская военная разведка — захлебнулся от желающих сотрудничать. Осенью 1940 года немцы были вынуждены прекратить приём добровольных осведомителей. Их уже набралось около 32 тысяч.
Назовём вещи своими именами: это не страх. Это не принуждение. Это очередь.
«Легион добровольцев против большевизма» принял около 3 тысяч человек — французов, которые сами пришли воевать против СССР на Восточном фронте. Дивизия СС «Шарлемань» — ещё около 7–11 тысяч. Французская милиция, созданная в 1943 году для борьбы с Сопротивлением внутри страны, насчитывала до 30 тысяч боевиков. «Французское гестапо» — ещё около 30 тысяч человек, охотившихся на евреев, коммунистов и партизан. Только в одном Париже 9 тысяч французских полицейских участвовали в облавах и депортациях.
Это не статистика. Это люди, которые каждое утро надевали форму и шли на работу.
Общее число тех, кто так или иначе встал на сторону рейха, — по самым осторожным подсчётам историков — превышает 300 тысяч человек. Красная армия взяла в плен около 23 тысяч французов, воевавших против неё на Восточном фронте. Это не предположение — это цифры из советских архивов.
Теперь сравним. «Свободная Франция» де Голля в 1940 году насчитывала около 7 тысяч человек. Большинство из них находились за пределами страны.
Семь тысяч против трёхсот тысяч.
Это не про героев и предателей. Это про то, что происходит с обществом, когда выбор становится слишком удобным. Франция образца 1940 года не была страной под сапогом — она была страной, которая выдохнула и решила не усложнять. Петен предложил покой. И большинство согласилось.
Была ли у Франции другая возможность? Да. Французские колонии на тот момент оставались свободными. Губернаторы Алжира, Сирии, Ливана, Мадагаскара, Дакара могли поднять ресурсы, войска, флот — и продолжить войну. Вместо этого они один за другим присягнули Виши. Когда Великобритания попыталась взять Дакар в сентябре 1940 года, французские военные потопили три британских корабля и сбили шесть самолётов. На Мадагаскаре восемь тысяч солдат режима Виши держались против англичан полгода. С такой же энергией они могли воевать против Гитлера.
Не захотели.
Перелом наступил после Сталинграда. Зимой 1942–1943 годов стало ясно: Германия проигрывает. И «Свободная Франция» вдруг начала расти. К лету 1943 года в ней числилось уже около 39 тысяч бойцов. Ряды Сопротивления тоже пополнились — во многом потому, что Берлин начал угонять французскую молодёжь на принудительные работы в Германию. Угроза личному комфорту оказалась убедительнее идеологии.
К высадке союзников в июне 1944 года партизан маки насчитывалось около 130 тысяч. Но вот деталь, которую принято не замечать: примерно половина из них были испанцами, бежавшими от Франко. Ещё там воевали около 2 тысяч немецких коммунистов-эмигрантов и 3 тысячи русских — бывших военнопленных и эмигрантов первой волны.
К концу войны в рядах Сопротивления числилось около миллиона человек. Это правда. Но большинство вступили туда после того, как союзники вошли в Париж в августе 1944 года. Когда противник уже лежал с разбитым носом.
Большинство людей выбирают сторону победителя. Это не цинизм — это наблюдение.
Франция после войны построила красивый миф. Де Голль нуждался в нём — стране нужно было самоуважение, чтобы начать сначала. Миф о повсеместном Сопротивлении стал государственным проектом. Коллаборационизм замалчивался десятилетиями. Только в 1995 году президент Жак Ширак впервые официально признал вину французского государства в депортации евреев.
Пятьдесят лет молчания.
История Франции в годы Второй мировой — это не история оккупации. Это история выбора. Выбора, который большинство сделало тихо, без принуждения, за чашкой кофе в работающем кафе. И который потом очень долго не хотели вспоминать.
Страна, подарившая миру Декларацию прав человека, добровольно и массово встала на сторону режима, который эти права уничтожал.
Это не обвинение. Это просто факт, который неудобно помнить.