— Ира, ну ты подумай. Это же чистая математика. В конце концов, хватит ей жировать за чужой счет.
— Математика то математика, — медленно повторила она, одновременно занята приготовлением плова. Потом смахнула прилипшую прядь волос со лба и задумалась.
— Пойми, мы так никогда не разбогатеем. У меня тридцать три процента уходит Наташке. Если ты подашь на алименты, то снизят по-любому. Деньги от нас не уйдут, зато эта получит меньше. Халява кончится.
Ира повернулась к мужу и улыбнулась, любуясь им. Высокий, широкоплечий, с такой улыбкой, от которой внутри все дрожало. Конечно, он прав, он всегда прав.
— Ты уверен, что это законно? А если она в суд помчится, будет доказывать, что мы вместе живет.
Вова усмехнулся, подошел к ней поближе и потянулся. Его ладонь скользнула по её пояснице — привычный жест собственника, от которого у неё всегда немного кружилась голова.
— Да что ты паникуешь из-за алиментов? Разве тебе не хочется щелкнуть ее по носу? Я могу пожить немного у мамы. Если начнет копать, то обломается. Кстати, ты моя законная жена, у нас общий ребёнок. Имеешь полное право. А то, что Наташка получит меньше, так, может, поймет, что работать надо, а не клянчить у меня деньги.
Ира кивнула, хотя знала, что бывшая жена ее любимого работает. У нее было от Вовы двое детей, девочка и мальчик. Она видела их один раз, случайно, в торговом центре. Дети как дети, абсолютно не похожи на папу. И Наташу видела, испытав злорадство. Та выглядела какой-то замученной, изможденной.
— Она же детей забросила совсем, — продолжил Вова, и в его голосе зазвенела знакомая злая нотка. — Вечно у неё бардак, готовить не умеет, все алименты на себя спускает. Господи, я с ней столько лет мучился, наконец-то встретил тебя и обрел счастье.
Ира улыбнулась и в душе запели птицы. Да, она такая. И дома идеальный порядок, и еда приготовлена так, как любимый любит. Она не спорит с ним, не треплет нервы, понимает с полуслова. Не то, что бывшая. Поэтому и бывшая, что стерва и дрянь.
— Ты прав. Она плохая мать. Я бы так не смогла детей запустить. А у неё же вечно сопли, вечно проблемы...
Она говорила и говорила, чувствуя, как внутри расползается удовольствие. Потому что Наташу Ира ненавидела. Не за что-то конкретное, а за сам факт существования. За то, что Вова когда-то выбрал её. За то, что она родила ему детей. За то, что трепала кишки любимому, требуя хоть иногда звонить детям. Зачем навязывать своих детей ему? У него другая семья, любимая жена и обожаемый ребенок. Тебя бросили, вот и не отсвечивай.
«Дура, — думала она, глядя в социальных сетях иногда Наташины фотографии. — Не могла удержать мужика, вот и не ной теперь. Получила сполна? Поделом».
Она подала на алименты. Как ни странно, суд прошел быстро. Ира с Вовой подсознательно ждали, что Наташа начнет собирать доказательства того, что они продолжают жить вместе, но этого не произошло. Она даже разочаровалась, ей хотелось не просто снизить процент выплат, но и посмотреть в глаза этой мадам, когда она осознает, что проиграла.
Когда судья огласил решение о снижении, женщина глубоко выдохнула. Они вышли из здания суда, и пошли отмечать в ближайшее кафе.
— Ну что, — сказал Вова, подмигивая. — Победа?
— Победа.
Пока сидели, обсудили будущую реакцию Наташи. Вова смеялся, описывая в красках, как та будет рыдать, потеряв деньги. Ира поддакивала, чувствуя, как злорадство окутывает ее.
«Так тебе и надо, — думала Ира, засыпая. — Нечего думать, что если родила, то за счет алиментов можно всю жизнь кататься как сыр в масле».
Пять лет пролетели как миг…
Ее сын, Егор, как-то моментально вырос и превратился в шустрого, темноволосого упрямца с ее глазами и папиным характером. Она работала , готовила, стирала, водила ребёнка на развивашки. И всё чаще ловила себя на мысли, что «бардак у Наташи», о котором Вова когда-то рассказывал, это теперь про её собственную квартиру.
К сожалению, она катастрофически ничего не успевала. Утром — подъём, завтрак для мужа, садик, работа. Вечером — забрать ребенка из садика, зайти в магазин, приготовить ужин, убраться, прочитать малышу развивающую книжку на ночь. Она металась как белка в колесе, квартира зарастала грязью, а она уже устала краснеть и плакать по ночам от упреков мужа. Сам же Вова приходил с работы, включал приставку и ждал, когда его накормят.
— Опять макароны с котлетой? — говорил он с кислой миной. — Не могла что-то нормальное приготовить?
— У меня не было времени.
— А у меня было? Я на работе пашу, пока ты тут прохлаждаешься. Привыкла прикрываться ребенком, так он уже давно не грудной. Другие вон троих поднимают и ничего. Дома чисто, уютно, а у тебя? Я тебя неделю назад просил приготовить мой любимый торт, неужели так сложно?
Она не спорила. Потому что знала, что любимый прав. Какая она жена и хозяйка, что не может сделать так, чтобы ему было приятно приходить домой? Старалась из последних сил, чувствуя, как тонет в этом болоте из ужинов, обедов, грязной посуды, белья и вечных упреков, что она не старается.
Она ничего не замечала. Даже когда Вова как-то вечером внезапно высказался:
— Ты хотя бы голову помыла. Честное слово, противно смотреть. Меня от тебя блевать тянет.
Она промолчала, но в ванной, глядя в зеркало, вдруг с ужасом поняла, что он прав. Ей было тридцать пять, но она выглядела на сорок пять. Бледное лицо, под глазами синяки, лоб в глубоких морщинах.
«Я стала Наташей», — мелькнула мысль, и Ира быстро затолкала её обратно, в самый тёмный угол сознания. Нет. Она не такая. Она — хорошая. Она старается и сейчас все исправит.
Ира поехала к родителям в конце марта. У нее был отпуск, еще и Егор приболел. Вова остался один дома, чему даже обрадовался. Она наготовила еды и уехала. Вернулась же спонтанно, на два дня раньше, потому что вызвали на работу. Она не стала звонить мужу, решила сделать сюрприз. Сделала…
Она зашла в квартиру и оторопела. В прихожей стояли женские туфли на высоком каблуке. Рядом — Вовины ботинки, и на коврике валялась женская сумочка, маленькая, красная. Из спальни доносились голоса. Толкнув дверь, зашла.
Вова лежал на их супружеской кровати, на той самой простыне, которую она купила в прошлом месяце на распродаже. Рядом уютно расположилась девушка. Молодая, длинноногая, с длинными распущенными волосами. На ней было что-то, состоящее из кружев и тесемочек.
Повисла пауза. Вдруг девушка взвизгнула и зашарила вокруг руками в тщетной попытке найти хоть что-то, чтобы прикрыться. Как будто это могло что-то изменить. Вова открыл рот, потом закрыл.
— Ира, я все могу объяснить.
— Не надо.
Она чувствовала в душе странное спокойствие. Будто бы все эмоции выключили.
— Одевайтесь. У вас пять минут.
Развернулась, вышла в коридор, твердо взяла Егора за руку и завела в детскую. Открыла книжку и стала читать какой-то глупый рассказ, стараясь не думать о том, что происходит. Из спальни доносились торопливые звуки: шорох одежды, приглушённые ругательства «ты не говорил, что она вернётся», Вовино шипение «заткнись, сама виновата». Спустя пару минут входная дверь захлопнулась, и в их комнату заглянул муж:
— Ира, пошли поговорим, — сказал он странным тоном. Голос был виновато-просительный, такой она никогда не слышала. — Это ничего не значит. Это так, случайность. Ты же понимаешь, мужчина не может без этого.
— Четыре дня? Меня не было всего четыре дня.
— Ну что ты начинаешь? Ты хочешь, чтобы Егор рос без отца?
— Собирай вещи.
— Ты серьёзно?
— Квартира моя, добрачная. Я даю тебе три часа. На развод подам сама.
Вова попытался надавить на нее. Твердил, что она не справится без нее, что обрекает сына расти без отца. Потом начал кричать, что она сама виновата во всем, что запустила себя. Она же слушала будто бы со стороны, ощущая, что внутри все рвется с такой болью, что становилось тяжело дышать.
Первые две недели она жила как в тумане. Не ела, почти не спала, смотрела в одну точку и не знала, как жить дальше. Ее трясло от боли, от воспоминаний, от осознания того, что произошло. Через месяц до неё дошли слухи. Двоюродная сестра Вовы как-то позвонила и долго мялась, прежде чем сказать:
— Ира, тут такое... Ты только не обижайся.
— Говори.
— Вова всем рассказывает, что с тобой было жить невозможно. Что дома вечно грязно, готовить ты не умеешь, ребёнок запущенный. Что он устал с тобой жить как в свинарнике. И что он застукал тебя на мужике. Я знаю, что все это вранье, высказалась ему, так теперь я враг народа.
Последовала пауза, потом Марина продолжила:
— Я же не знала, что это ты специально подала на алименты, чтобы его детям от первого брака меньше досталось. Я даже не знала, что ты подавала. Я Наташку не видела много лет. Это правда?
— Да, — голос Иры сел, — но это было его идея.
— Идея? Ира, это же его дети. Насколько я знаю, он к ним не приезжает. Ты же тогда условие поставила, или его дети или ты?
Ира просто бросила трубку. Она настолько запуталась во всем, что не знала, как это кому объяснить.
«Плохая хозяйка. Плохая мать. Плохая жена».
Но почему он рассказывает это всем? Зачем унижает её перед людьми? Он же сам изменял, а не она. Он же сам довёл её до ручки, заставляя тащить всё одной, пока он «пахал» и тратил время на любовницу. И вдруг она вспомнила. Все это она уже слышала много лет назад про Наташу. Слово в слово.
«Боже, — прошептала Ира. — Боже, что я сделала».
Она закрыла лицо руками и долго сидела так, обдумывая. Может быть, Наташа не была плохой матерью? У неё просто не было сил, точно так, как у нее сейчас. Хорошо судить другого человека, не побывав в его шкуре. Это бумеранг? Она не знала, что в глубине души чувствовала, что заслужила такого финала.
Спасибо большое всем подписчикам, кто поддерживает меня донатами. Как я уже говорила, сейчас я нахожусь в довольно сложной финансовой ситуации. Заранее спасибо, даже 50 рублей для меня имеют значение.