Рассказ.Глава 4.
Переход назначили на рассвете — самое глухое время, когда лес ещё спит, а небо на востоке только начинает сереть.
Дядя Миша поднял отряд затемно, шёпотом, без лишних команд. Люди двигались как тени: свернули плащ-палатки, затушили костёр (залили водой, закидали землёй — ни дымка, ни уголька), проверили оружие.
Анна спала чутко, вскочила от первого же шороха. Тело ломило, но она заставила себя работать: сложила бабушкины сухари в узелок, накинула шаль, затянула потуже пояс на платье — единственном, что осталось, разорванном, в пятнах копоти и крови, уже не своего цвета.
Коля сидел на корточках, перематывая портянки. Голова его была забинтована свежими тряпками, которые дал дядя Миша — серые, грубые, но чистые. Увидев Анну, он кивнул:
— Готова?
— Готова, — ответила она твёрже, чем чувствовала.
Васька подал ей палку — длинную, суковатую, чтобы опираться на болоте.
— Держи. Там топко будет, ноги увязнут — палкой вытянешь.
— Спасибо, Васенька, — сказала Анна, и парень смутился, отвернулся.
Отряд двинулся цепочкой — дядя Миша впереди, за ним двое бойцов с винтовками, потом Коля (Анна настояла, чтобы он шёл в середине, хотя он рвался в голову), потом Анна, замыкали Васька и ещё один пожилой красноармеец с рыжей, выцветшей бородой — его звали Кузьмич. Шли молча, стараясь не шуметь.
Под ногами хлюпала грязь, чавкал мох, иногда срывался крик птицы — и тогда все замирали, вглядываясь в серую мглу.
Лес менялся. Сосны кончились, начался мелкий, кривой березняк, потом пошли кочки, редкие кусты багульника. Воздух стал тяжёлым, влажным — запахло ржавчиной и гнилью. Болото.
— Держитесь за мной, — обернулся дядя Миша. — Тут тропа одна, в обход трясины.
С правой стороны — ни шагу, утянет.
Анна шла след в след, ставя ноги туда, куда только что ступал Коля. Порой нога проваливалась по щиколотку, и холодная, с душком вода заливалась в разбитые сандалии.
Она стискивала зубы и шла дальше. Палка помогала, но руки дрожали от напряжения.
Чёрный ручей они переходили вброд.
Он оказался нешироким — метров пять, — но тёмным, как дёготь, и холодным, даже в июне. Вода обожгла ступни, поднялась до колен. Анна закусила губу, чтобы не вскрикнуть.
Коля обернулся, протянул руку. Она ухватилась — и в который раз поразилась силе его пальцев.
— Не отпускай, — сказал он.
— И не думала, — ответила она, хотя зубы стучали.
На том берегу начиналась настоящая глухомань. Ельник, такой густой, что днём темно, как в сумерках. Земля сухая, устланная рыжей хвоей. Пахло грибами, прелым деревом, и — вдруг, неожиданно — дымом. Не пожарным, а едва уловимым, жилым.
— Стойте, — скомандовал дядя Миша, поднимая кулак.
Все замерли. Анна услышала, как где-то впереди звякнул металл. Потом — голос. Русский.
— Свои! — крикнул дядя Миша. — Из отряда Громова!
Тишина. Потом из-за елей вышел человек в телогрейке, с карабином наперевес. Молодой, скуластый, с чёрными, колючими глазами.
— Громов в штабе, — сказал он, оглядывая пришельцев. — А вы кто такие будете?
— Остатки 447-го, — ответил дядя Миша. — И лейтенант с нами, раненый. И гражданская — девчонка, из деревни.
Человек посмотрел на Анну долгим, недоверчивым взглядом. Потом кивнул в сторону:
— Идите. Там землянки. Только тихо — немцы в трёх километрах.
****
Лагерь оказался небольшим — три землянки, вырытые в склоне оврага, замаскированные лапником. Вокруг — огороженный жердями пятачок, в центре — остатки костра. Людей человек пятнадцать, не больше. Все — в потрёпанной военной форме, с усталыми, обветренными лицами. У одного — рука на перевязи, у другого — голова замотана, как у Коли. Раненых много.
Командир — капитан Громов — вышел из крайней землянки, когда их уже ввели. Высокий, худой, с резкими чертами лица и глубоко запавшими глазами. На вид — за сорок, но могло быть и меньше — война старит.
— Кравцов? — переспросил он, услышав доклад дяди Миши. — Сто сорок седьмой? Я думал, их всех накрыли под Брестом.
— Накрыли, — глухо сказал Коля. — Я остался. И вот эти, — кивнул на отряд.
Громов оглядел его, задержался взглядом на забинтованной голове.
— Воевать сможешь?
— Смогу, — ответил Коля.
— Ладно. Временно зачисляешься в мой отряд. А девушка... — он повернулся к Анне, — как звать?
— Анна Смолякова, — сказала она, стараясь стоять прямо. — Я из Малой Сосновки. Бабушка моя там осталась.
— Сосновка, — Громов помрачнел. — Там немцы. Зачищают. Несколько домов сожгли. Твоя бабка — Марья Ивановна?
— Вы её знаете? — Анна подалась вперёд.
— Знаю. Она помогала нашим, когда мы через деревню проходили. Лечила раненых, кормила. — Он помолчал. — Жива она, пока. Но сидеть на месте не будет. Упрямая, как...
— Как я, — закончила Анна.
Громов усмехнулся — впервые.
— Вижу. Оставайся пока здесь. Поможешь с ранеными. Васька, покажи ей, где перевязочные.
****
Перевязочный пункт размещался в отдельной землянке — самой сухой и тёплой. Там лежали четверо: двое с осколочными, один с пробитым лёгким (он тяжело дышал, хрипел, и Анна боялась, что он умрёт прямо сейчас), и молодой парень, почти мальчик, с обожжённым лицом. Всё лицо — красное, вздутое, волосы сгорели, только глаза — живые, голубые, смотрят с такой мольбой, что у Анны сжалось сердце.
— Бинты кончаются, — сказала ей пожилая санитарка, тётя Поля — худая, с цепкими руками, в замызганном халате. — Воду грей, тряпки кипяти. Поможешь — вдвоём быстрее.
Анна кивнула. Работа — вот что спасало от страха.
Она грела воду в котелке на маленькой печурке-буржуйке (вырезали из бочки, приладили трубу через крышу), рвала старые рубахи на бинты, стирала их в ледяной воде ручья (бегала туда с ведром, пока тётя Поля промывала раны). Пальцы покраснели, распухли, но она не жаловалась.
К вечеру она настолько устала, что не чувствовала своего тела. Присела на чурбак у входа в землянку, закрыла глаза. Через минуту — показалось, что минуту, но, наверное, прошёл час — её разбудил Коля.
— Анна, — тихо сказал он, трогая за плечо. — Идём. Поешь.
Она открыла глаза. Было темно, над лагерем висели крупные звёзды. Коля стоял рядом, опираясь на винтовку, и протягивал ей миску с какой-то жидкой похлёбкой.
— Не хочу, — сказала она.
— Надо. — Он присел рядом, поставил миску на землю. — Ты сегодня шесть человек перевязала. Тот парень — с ожогами — жив останется, потому что ты вовремя корпию сменила. У тебя руки золотые. А самой есть надо.
Она посмотрела на него — в темноте лица не разобрать, только бинты белеют.
— А ты? Ты сам ел?
— Ел, — соврал он. Она поняла, что соврал — по голосу.
— Тогда поделим, — сказала Анна и выудила из миски две картофелины, одну протянула ему.
Коля помолчал. Потом взял.
— Упрямая, — сказал он. — Громов прав.
— Я знаю.
Они ели молча — ложку вверх, ложку вниз, по очереди из одной миски. Это было странное, почти домашнее действо среди войны, и Анна поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы этот момент кончался. Сидеть рядом с Колей, есть тёплую похлёбку, смотреть на звёзды. В другой жизни это было бы свиданием. В этой — просто короткой передышкой перед новым ужасом.
— Коля, — сказала она, когда похлёбка кончилась.
— М?
— Я боюсь за бабушку.
Он молчал долго. Потом сказал негромко, но твёрдо:
— Я схожу в Сосновку. Когда подлечусь. Или с кем-то из наших. Проверю.
— Ты не можешь, ты ранен.
— Заживёт. Не впервой.
Анна хотела сказать, что не пустит, что он нужен здесь, что она сама пойдёт, но не сказала. Вместо этого спросила другое:
— А что было «впервой»? Ты уже был ранен?
Коля замер. Потом медленно, будто нехотя, ответил:
— В финскую. В тридцать девятом. Осколок в плечо. Месяц в госпитале.
— А до войны кем был?
— Преподавателем, — усмехнулся он. — Историю в пединституте читал. Студенты меня боялись.
Анна представила его — молодого, строгого, с указкой, в костюме, — и не смогла совместить с этим образом. Перед ней сидел солдат в промасленной гимнастёрке, с перевязанной головой, с мозолистыми руками, пахнущими потом и махоркой. Но глаза — да, в глазах читалась та самая строгость, которая, наверное, заставляла студентов бояться.
— А я бы не испугалась, — сказала Анна.
— Знаю. Ты вообще никого не боишься.
— Вру. Я боюсь. Очень. Просто... стараюсь не показывать.
Коля повернулся к ней, и в темноте она увидела его профиль — прямой нос, жёсткую линию подбородка.
— Это и есть храбрость, — сказал он. — Когда боишься, но делаешь.
Он помолчал, потом добавил, словно для себя:
— Я тоже боюсь. Потерять тебя боюсь.
Анна не нашлась, что ответить. В горле встал ком. Она просто положила свою ладонь поверх его — шершавой, с ободранными костяшками — и сжала.
Звёзды смотрели с высоты, безучастные, вечные. Где-то далеко, за лесом, полыхнуло и ухнуло — опять, опять, опять, как больной кашель земли. А здесь, в овраге, под прикрытием еловых лап, две руки сжимались в одной, и это было больше, чем обещание. Это была клятва.
Выжить. Вместе.
****
На следующее утро Громов собрал командиров. Коля — теперь уже с чистой повязкой, отдохнувший — сидел на скамье рядом с дядей Мишей. Анна подносила чай — из кипятка с мороженой черникой, сладко и терпко — и услышала обрывок разговора.
— ...разведка донесла: завтра немцы будут прочёсывать лес от Сосновки до Чёрного ручья. Надо уходить дальше, в Кривые Овраги. Но там без связи — пропадём. Нужен радар или хотя бы радист.
— Радист в штабе армии, — сказал кто-то.
— А штаб где — никому не известно.
Тогда Коля сказал, и Анна услышала в его голосе ту самую преподавательскую твёрдость:
— В Малой Сосновке есть телефон. Работает. Я видел, когда меня оттуда уводили. Если пробиться и позвонить — можно выйти на кого-то.
— Рискованно, — нахмурился Громов. — Деревня под немцами.
— Я пойду, — сказал Коля.
— Нет, — неожиданно для себя выпалила Анна. Все обернулись к ней. Она стояла с котелком в руках, испуганная собственной смелостью, но отступать было поздно.
— Вы ранены. А я там была, знаю все тропы и задавки. И меня немцы не видели в лицо — только тот рыжий, в сельсовете, но он не запомнил.
— И что ты предлагаешь? — спросил Громов, приподняв бровь.
— Пошлите меня. С кем-нибудь из ваших. Я проведу. А если дойдём — я и позвоню. У меня голос не военный, не вызовет подозрений, если что...
Громов усмехнулся. Коля же — нет. Он смотрел на Анну с такой смесью восхищения и ужаса, что у неё ёкнуло сердце.
— Нет, — сказал он коротко. — Не пойдёшь.
— Николай Петрович, — Анна впервые назвала его по имени-отчеству, — вы не мой командир. Я не боец. И имею право рисковать.
В землянке повисла тишина. Дядя Миша крякнул, почесал затылок. Громов переводил взгляд с Коли на Анну и обратно.
— Спорная ситуация, — сказал он наконец. — Но девчонка права. Лейтенант, её никто не призывал. Она может делать что хочет. Вопрос в другом — нужна ли нам эта вылазка?
— Нужна, — сказал Коля после паузы. — Связь — наше всё. Без неё мы слепые.
— Тогда так, — решил Громов. — Идёте втроём: ты, лейтенант (если врач разрешит), боец Шишкин (Васька) и... — он взглянул на Анну, — Смолякова. Проводником. Без неё вы в Сосновке заблудитесь. Но с условием: к телефону идёт только один. Остальные — в засаде, прикрывают. Всё понятно?
— Так точно, — процедил Коля сквозь зубы.
— Тогда готовьтесь. Выступаем через два часа, пока темно.
Анна вышла из землянки. Ноги дрожали. Она прислонилась к стене, закрыла глаза.
— Ты с ума сошла, — услышала она голос Коли за спиной.
— Возможно, — ответила, не оборачиваясь.
— Анна, посмотри на меня.
Она обернулась. Он стоял в двух шагах, бледный, взволнованный, с единственным глазом, который, казалось, видел её насквозь.
— Я не хочу потерять тебя, — сказал он просто. — Понимаешь? Не хочу. После того как я потерял всех... ты осталась одна.
Если с тобой что-то случится...
— Ничего не случится, — перебила Анна, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Потому что ты будешь рядом. И Васька. И потому что мы не имеем права умирать. Ещё не время.
Коля шагнул к ней, резко, порывисто, и прижал к себе — так, что она услышала стук его сердца.
Гулкий, быстрый, живой. Она уткнулась лицом в его гимнастёрку, пахнущую дымом и лесом, и на секунду — всего на секунду — почувствовала себя в безопасности.
— Пообещай, — прошептал он ей в макушку. — Пообещай, что будешь рядом. Что не полезешь под пули.
— Пообещаю, — сказала она. — Если ты пообещаешь то же самое.
Он замер. Потом сухо, почти неслышно рассмеялся.
— Договорились. Дураки мы с тобой, Анна.
— Дураки, — согласилась она. — Но живые.
Они отступили друг от друга — на шаг, на два. В воздухе между ними повисло что-то невысказанное, хрупкое, как льдинка на ладони. И Анна подумала: «Если мы вернёмся из этой вылазки — я скажу ему что-то важное. То, что боится сказать сейчас».
Она не знала, что именно. Но чувствовала — оно есть.
Оставалось только выжить, чтобы успеть его произнести.
****
Лес встретил их полной темнотой.
Луна спряталась за тучами, и тропа, которую днём ещё можно было различить, превратилась в сплошное чёрное пятно под ногами. Анна шла первой — она помнила дорогу от Чёрного ручья к Малой Сосновке, помнила каждый поворот, каждую кочку, каждый куст, за которым можно укрыться. Но память — одно, а реальность — другое. В темноте всё выглядело чужим, враждебным.
— Стой, — шепнула она, поднимая руку.
Коля и Васька замерли за спиной. Трое — маленький отряд, почти незаметный в этой глуши. У Коли — винтовка, у Васьки — автомат (трофейный, отбитый у немца в прошлой стычке), у Анны — ничего. Только палка, чтобы не провалиться в болото, да бабушкина иконка в кармане.
— Что там? — прошептал Коля, придвигаясь ближе.
— Чудится или впереди хрустнуло.
Прислушались. Тишина. Только комары звенели над ухом — злые, голодные, не признающие войны.
— Показалось, — сказал Васька. — Идём.
Анна шагнула вперёд. Ноги увязали в мокром мху, сандалии давно промокли насквозь, но она не чувствовала холода — только напряжение. Каждый шаг казался шагом в пропасть.
Они вышли к Чёрному ручью через час. Здесь, на песчаной косе, где в прошлый раз был костёр отряда, теперь темно и пусто. Вода в ручье казалась чёрной, как деготь, и такой же неподвижной. Перешли вброд — молча, стараясь не плескать. Коля поскользнулся на мокром камне, Анна успела подхватить его за локоть.
— Тяжело? — спросила она.
— Терпимо, — ответил он, но она чувствовала, как дрожит его рука.
Дальше начинался березняк, за ним — поле, а за полем — огороды Малой Сосновки. Здесь лес кончался, и начиналась опасность. Немцы могли выставить дозоры на опушке — тогда их заметят сразу.
— Ложимся, — скомандовал Коля. — Ползком до того куста. Васька, прикрываешь.
Они поползли — по-пластунски, прижимаясь к сырой земле, зарываясь лицами в прошлогоднюю листву и хвою. Анна училась этому никогда, но тело само знало, как надо: не поднимать голову, не шуршать, двигаться медленно, как змея.
Куст — старый, развесистый боярышник — принял их в свои колючие объятия. Отсюда была видна околица. И немцы.
Двое. Стояли у крайнего дома, курили. Один — с автоматом, второй — с собакой на поводке. Овчарка, серая, с острыми ушами, то и дело принюхивалась, тянула поводок в сторону леса.
— Собака, — прошептал Васька. — Плохо.
— Не рыпаемся, — ответил Коля. — Лежим и ждём.
Ждать пришлось долго. Немцы курили, переговаривались, потом один ушёл в дом, второй остался. Собака легла у ног, положила морду на лапы. Анна смотрела на неё, заворожённая — любая минута, и овчарка могла учуять их, поднять лай.
Но минуты шли, собака не беспокоилась. Ветер дул от деревни в лес — их запах относило в сторону.
— Пора, — сказал Коля через полчаса. — Двинулись. За мной.
Они обогнули околицу, вышли к огородам с другой стороны. Здесь немцев не было — только темнота, высокие стебли подсолнухов, шуршащие на ветру, и запах гниющей ботвы. Анна вела по памяти: мимо бани, мимо колодца, мимо того самого забора, за которым в прошлый раз она пряталась от рыжего немца.
Сельсовет вырос перед ними внезапно — тёмный, молчаливый, с заколоченными окнами.
— Чисто? — спросил Васька.
— Не знаю, — ответила Анна. — Я вхожу первая. Если через пять минут не выйду — уходите.
— Исключено, — резко сказал Коля. — Я с тобой.
— Ты нужен здесь, — возразила она. — Прикроешь. Васька, держи его.
Она не дожидалась ответа. Рванула к крыльцу — пригнувшись, бесшумно. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю деревню. Дверь в сельсовет была приоткрыта — та самая, на одной петле. Анна скользнула внутрь.
Внутри пахло мышами, пылью и ещё чем-то кислым, незнакомым. Она прошла в кабинет председателя — там всё так же валялись бумаги, перевёрнутый стол. Телефон стоял на подоконнике. Чёрный, древний, с блестящим диском.
Анна подбежала к нему, схватила трубку — и замерла.
В трубке был гул. Не тишина, как в прошлый раз, а ровный, непрерывный гул. Линия работала.
Она набрала номер, который дал ей Коля — штаб армии, единственный, который он помнил наизусть. Диск крутился с противным треском. Потом — долгие, бесконечные гудки. Один, второй, третий...
— Да! — раздался в трубке мужской голос. Хриплый, усталый, но живой. — Кто говорит?
Анна сжала трубку так, что побелели пальцы.
— Деревня Малая Сосновка, — зашептала она. — Здесь отряд красноармейцев, остатки 447-го полка и другие. Командир — капитан Громов. Нам нужна связь, координаты, помощь. Немцы в трёх километрах. Мы окружены.
— Сосновка? — переспросил голос. — Подождите, соединяю.
Снова гудки, щелчки, какой-то шум. Потом другой голос — молодой, быстрый:
— Докладывайте обстановку.
Анна докладывала. Путаясь, сбиваясь, но стараясь говорить чётко. Говорила о Громове, о Кравцове, о раненых, о телефоне, который чудом работает. Голос на том конце перебивал, уточнял, записывал.
— Держитесь, — сказали ей наконец. — Мы попробуем вас вытащить. Не раньше чем через два дня. Рацию вам сбросим с самолёта — засеките координаты. Ждите сигнала.
— Поняла, — выдохнула Анна. — Ждём.
Связь оборвалась — коротко, резко, будто кто-то перерезал шнур. Но Анна уже всё сказала. Она повесила трубку, прижалась лбом к холодному подоконнику и выдохнула — так, что в груди заныло.
— Получилось, — прошептала она. — Получилось!
В этот момент за дверью раздались шаги.
Анна обернулась. В дверном проёме стоял человек. Немец. Тот самый рыжий, веснушчатый, который был здесь в прошлый раз. Только теперь без пилотки, в расстёгнутом кителе, с автоматом на ремне. Увидел её — и вытаращил глаза.
— Du! — выкрикнул он, хватаясь за оружие.
Анна не думала. Схватила со стола первое, что попалось под руку — тяжёлую стеклянную чернильницу — и запустила ему в лицо. Чернильница разбилась о дверной косяк, забрызгав немца чёрными чернилами. Он взвыл, зажмурился, вытирая глаза.
Этого хватило. Анна рванула мимо него, в вестибюль, на крыльцо.
— Стой! — заорал немец сзади.
Грохнул выстрел. Пуля чиркнула по стене, отбив щепку. Анна бежала, не разбирая дороги, прыгнула с крыльца в кусты — и в ту же секунду услышала ответную стрельбу. Это Коля и Васька открыли огонь со стороны огородов — короткими, прицельными очередями.
— Анна! Сюда! — крикнул Васька.
Она бросилась на голос. Пули свистели над головой, одна пробила подол платья, обожгла ногу. Она упала, вскочила, побежала дальше. Чей-то автомат строчил уже с двух сторон — немец из сельсовета и, кажется, подоспел ещё кто-то из деревни.
— Ложись! — Коля схватил её за руку, швырнул на землю.
Сверху — очередь, длинная, прошившая воздух там, где секунду назад была её голова. Анна зажмурилась, вжалась в холодную грязь. Коля накрыл её своим телом — тяжёлым, горячим, пахнущим потом и кровью.
— Отходим! — закричал он Ваське. — К лесу!
Они побежали — втроём, зигзагами, петляя между деревьями. За спиной рвались автоматные очереди, лаяла собака, кричали по-немецки. Но лес принял их, укрыл, спрятал в своих колючих, тёмных недрах.
Они бежали, пока не кончились силы. Упали под старой елью, тяжело дыша, вслушиваясь — не идёт ли погоня. Было тихо. Только где-то вдалеке ещё гавкала собака, но голос её удалялся.
— Ты цела? — спросил Коля, ощупывая Анну, проверяя, нет ли раны.
— Цела, — прошептала она. — Почти.
Нога — там, где пуля пробила подол — была рассечена, но не глубоко. Кровь текла, но не сильно. Анна оторвала кусок от рубахи (уже всё равно грязной, уже всё равно порванной), перевязала.
— Я дозвонилась, — сказала она. — Помощь будет. Через два дня. Рацию сбросят.
Коля посмотрел на неё — в темноте не видно лица, но слышно, как он выдохнул — с облегчением, с болью, с гордостью.
— Ты чудо, Анна. Просто чудо.
— Чудо, которое чуть не пристрелили, — усмехнулась она.
Васька сидел рядом, перезаряжал автомат, руки у него дрожали.
— Слышь, лейтенант, — сказал он, — а девчонка наша — железная. Я бы на её месте... — он не договорил, только покачал головой.
— Никто не знает, что бы сделал на её месте, — сказал Коля. — Но она — сделала.
Они отсиделись под елью до рассвета. Анна дремала, привалившись к Колиному плечу, и сквозь сон слышала его голос — тихий, почти неслышный. Он говорил что-то, может, молитву, а может, просто слова, в которых не было смысла, но которые грели. «Ничего, — говорил он. — Ничего, маленькая. Прорвёмся».
Она хотела сказать, что она не маленькая, что ей уже шестнадцать и девять месяцев, но не стала. Пусть. Маленькая — это почти родная. Это когда заботятся. А ей так не хватало заботы в эти дни, что каждое слово Коли падало на сердце бальзамом.
Под утро они вернулись в лагерь. Громов выслушал доклад, кивнул, не улыбнувшись, но в глазах появился огонь.
— Радиосвязь — это жизнь, — сказал он. — Двое суток продержимся. А там — увидим.
Анна легла в землянке, на тюфяк из сухой травы. Тётя Поля перевязала ей ногу, дала тёплого питья. Рядом, у стены, Коля уже спал — в первый раз за много дней по-настоящему, глубоко. Во сне он был совсем мальчишкой — без этой своей жёсткости, без командирской складки на лбу.
Анна смотрела на него, на его сомкнутые веки (один глаз — закрытый бинтами, другой — спокойно, безмятежно спящий), на его руки, сжимающие край шинели, и думала: «А ведь он красивый. Когда не ругается».
Она не сказала ему ничего важного. Не успела. Но теперь — теперь было не до того. Впереди — два дня ожидания, два дня, за которые немцы могли найти их лагерь, два дня, когда каждое слово могло оказаться последним.
«После, — сказала она себе. — Обязательно после. Когда будем в безопасности».
Она закрыла глаза и провалилась в сон — чёрный, глубокий, без сновидений. И не знала, что утром её разбудит крик дозорного: «Немцы!»
В двух километрах от лагеря, прочёсывая лес, шла цепь. Десант, мотоциклисты, собаки.
Их искали.
И на этот раз — не просто так. После выстрелов у сельсовета, после ночного звонка, который немцы могли засечь, — их искали всерьёз. У них было два часа, может быть, три. До того, как канава, в которой они прятались, станет братской могилой.
Но это — уже утро.
А пока — тишина. Спасительная, обманчивая, последняя.
****
Их разбудил крик. Не человеческий — птичий. Дядя Миша, нёсший ночную смену у дальнего дозора, подал сигнал: протяжный, с переливами, будто проснулась и застонала иволга. Но Анна уже знала — это не птица. Это тревога.
Она вскочила, не понимая, где находится. Землянка, полумрак, запах сырой земли и йода. Тётя Поля уже стояла у выхода, застёгивая халат поверх гимнастёрки.
— Немцы? — спросила Анна, хотя ответ знала заранее.
— Лучше бы волки, — глухо ответила санитарка.
Коля влетел через минуту — без фуражки, с незастёгнутым воротом, в руке винтовка. Лицо его было белым, но спокойным — тем особым спокойствием, которое появляется у людей, когда время паники прошло и наступило время дела.
— Собирайся, — сказал он Анне. — Немцы в двух километрах. Цепью идут. С собаками.
— Уходим?
— Уходим. Приказ Громова — всем в Кривые Овраги. Там пещеры, можно отсидеться. Тяжелораненых погрузили на волокуши. Ты идёшь с ними. Поможешь.
Она хотела возразить — что она не санитарка, что она может стрелять (хотя никогда не стреляла), но увидела его глаза — единственный живой глаз, который смотрел на неё с такой мольбой, что все слова застряли в горле.
— Хорошо, — сказала она. — С ранеными.
Он кивнул и исчез.
****
Лагерь сворачивали с нечеловеческой скоростью. Люди бегали между землянками, тащили ящики с патронами, закапывали то, что нельзя было унести. Дым от затушенных костров стлался низко, прижимался к земле, чтобы не выдать их.
Кто-то ругался матом, кто-то молился. Аня помогала тёте Поле укладывать раненых на волокуши — две длинные жерди, обтянутые брезентом, которые бойцы тащили за собой на лямках.
Тяжелее всех был парень с простреленным лёгким — тот самый, который хрипел. Он уже не хрипел, он дышал так тихо, что Анна сначала подумала — умер. Но нет, глаза были открыты, мутные, ничего не видящие.
— Сейчас, родненький, — шептала она, поправляя под головой свернутую шинель. — Сейчас мы тебя.
Он не ответил.
Васька прибежал, когда волокуши уже были готовы.
— Дядя Миша передал — немцы уже на опушке. Собаки взяли след. У нас час, может, меньше.
— Надо подорвать землянки, — сказал кто-то. — Чтобы ничего не осталось.
— Некогда. Бросаем всё. Живо!
Колонна двинулась — Громов в голове, за ним раненые, потом остальные бойцы. Анна шла рядом с волокушей, придерживая рукой тюфяк, чтобы не соскользнул.
Нога, рассечённая пулей у сельсовета, болела, но она старалась не хромать. В лесу — ни звука, кроме приглушённых шагов, скрипа жердей и собственного дыхания.
Шли быстро. Слишком быстро для раненых.
Парень с простреленным лёгким закашлялся, изо рта пошла пена — розовая, страшная. Анна остановилась, нагнулась, вытерла ему лицо своей юбкой.
— Не останавливайся! — крикнул сверху дядя Миша. — Отстанешь — пропадёшь.
— Он задохнётся! — крикнула в ответ Анна.
— Тогда неси на руках!
Она не могла его нести — он был тяжелее её вдвое. Но она попыталась.
Подхватила его под мышки, потащила за собой, спотыкаясь о корни. Шагов через десять кто-то отстранил её — Коля.
Молча, без единого слова, перекинул руку парня себе на плечо и пошёл дальше. Анна видела, как побелели его пальцы, вцепившиеся в гимнастёрку раненого. И как по бинтам проступило свежее пятно.
— Коля, у тебя кровь...
— Иди вперёд, — отрезал он.
****
Кривые Овраги начинались внезапно — земля уходила вниз резкими уступами, поросшими ольхой и ивой. Внизу, в промоинах, чернели входы в пещеры — неглубокие, но достаточные, чтобы спрятать два десятка человек. Здесь, по словам Громова, до войны добывали песок для стройки.
Теперь это был их последний рубеж.
Первыми в пещеры затащили раненых. Анна, тётя Поля и ещё двое бойцов разворачивали перевязочные, раскладывали бинты (последние, сухие, как бумага), кипятили над примусом воду. Снаружи — канонада шагов, криков, лая.
Собаки приближались.
— Они нашли лагерь, — доложил дядя Миша, спустившись в овраг. — Сейчас будут чесать лес. Здесь нас не сразу найдут, но если собаки возьмут след — придут.
— Сколько у нас? — спросил Громов.
— Час. Два — если повезёт.
Громов оглядел своих бойцов — человек двенадцать, способных держать оружие. Остальные — раненые, почти безнадёжные. Детей нет. Только Анна — единственная женщина, не считая пожилой тёти Поли.
— Анна, — позвал он. — Иди сюда.
Она подошла. Капитан смотрел на неё тяжело, исподлобья.
— У тебя есть иконка в кармане. Я видел. Ты верующая?
— Не знаю, — честно ответила Анна. — Но бабушка меня крестила.
— Тогда помолись. За всех нас. А потом, если придётся... — он запнулся, — у тебя есть оружие?
— Нет.
Громов вынул из кобуры пистолет — маленький, блестящий, с чёрной рукояткой. Сунул ей в руки.
— Наган. Осталось три патрона. Два — на врага. Последний — для себя. Поняла?
Анна смотрела на пистолет, лежащий на её ладони. Тяжёлый, холодный, чужой. Она никогда не держала оружие. Но пальцы сжались сами.
— Поняла, — сказала она.
****
Коля нашёл её у входа в дальнюю пещеру. Она сидела на камне, сжимая наган обеими руками, и смотрела в черноту леса.
— Анна, — тихо позвал он.
Она обернулась. Глаза её были сухие, но такие огромные, что лицо казалось детским.
— Коля, я не смогу, — сказала она. — Выстрелить в человека. Даже если он враг. У меня рука не поднимется.
— Поднимется, — сказал он, садясь рядом. — Когда надо будет — поднимется. Ты сильная.
— Я не сильная. Я притворяюсь.
— Это одно и то же, — он взял её руку, лежащую поверх нагана, и сжал. — Помнишь, я сказал: храбрость — это когда боишься, но делаешь. Вот сейчас — ты боишься. Но ты здесь. Ты не убежала.
— А куда бежать?
— Вот именно.
Они помолчали. Где-то наверху, в лесу, раздалась автоматная очередь — короткая, деловая. Потом крик. Потом тишина.
— Наши заслоны вступили в бой, — сказал Коля. — Может, продержимся.
— А может, нет.
— Не надо, Анна.
— Что — не надо?
— Не надо так. — Он повернулся к ней, взял за плечи. — Смотри на меня. Мы выживем. Мы с тобой выживем. Я тебе обещаю.
— Ты не можешь такое обещать, — прошептала она. — Ты не бог.
— А кто знает? Может, и могу.
В его единственном глазу горел такой огонь, что Анна почти поверила. Почти.
****
Первый немец появился у входа в овраг через полтора часа.
Они услышали его раньше, чем увидели — шум шагов, хруст веток, гортанную команду.
Анна сидела в пещере с ранеными, прижимая к груди наган. Рядом — тётя Поля, бледная, сжавшая в кулаке скальпель. Раненый парень с лёгкими уже не дышал — она только что прикрыла ему глаза.
— Тихо, — шепнула тётя Поля. — Ни звука.
Снаружи грохнул взрыв. Потом — очередь, длинная, как из пулемёта. Потом — крики.
Русские крики. «Братцы, держитесь!»
Анна зажмурилась. В голове крутилось одно — бабушка, мама, Коля, Коля, Коля. Три патрона. Один — врагу. Два — себе. И третий? Громов сказал — два на врага. Последний — себе. Значит, всего три. Значит, если будут двое — она может застрелить обоих. А потом что?
— Бабушка, — прошептала она. — Молись.
Бой приближался. Шаги, мат, лай собаки — совсем рядом. Анна встала, пригнувшись, подошла к выходу из пещеры. В щель между камнями было видно овраг — и немцев. Двое. С автоматами, в касках, бегущие к пещерам. Сзади — третий, с собакой на поводке. Овчарка рвалась вперёд, заливалась лаем.
Коля лежал за камнями у входа в соседнюю пещеру. Его винтовка была приставлена к плечу, но он не стрелял — ждал, когда немцы подойдут ближе.
— Не сейчас, — сквозь зубы прошептала Анна. — Подпусти...
Немцы остановились у входа в главную пещеру, туда, где были Громов и дядя Миша. Короткая перестрелка — и один немец упал, второй откатился за камень. Овчарка рванула с поводка и бросилась вперёд, прямо на Колю.
— Коля! — закричала Анна, выскакивая из укрытия.
Она не помнила, как оказалась снаружи. Как побежала, как подняла наган, как выстрелила — первый раз в жизни. Пуля ушла вверх — рука дрогнула. Собака уже прыгнула на Колю, он отбивался прикладом, но овчарка вцепилась ему в руку. Второй немец целился с колена.
Анна выстрелила снова. На этот раз — не целясь. Просто вытянула руку и нажала на спуск.
Немец покачнулся. Упал. Не то убит, не то ранен — она не знала. Собака, оставшись без хозяина, заскулила, метнулась в сторону и исчезла между деревьями.
Коля лежал на земле, прижимая к груди разорванный рукав. Кровь текла между пальцев.
— Коля! — Анна упала рядом с ним, схватила его за плечи. — Коля, ты жив?
— Жив, — прохрипел он. — А ты? Ты стреляла...
— Я не знала, что так... — она смотрела на свою руку, всё ещё сжимавшую наган. — Я его убила?
— Не смотри, — сказал Коля, забирая у неё пистолет. — Не смотри туда.
Он прижал её к себе, закрывая от оврага, от убитого немца, от войны. Анна тряслась, как в лихорадке, и не могла остановиться. Только чувствовала, как по щекам текут слёзы — крупные, солёные, от которых легче не становилось.
— Я убила, — всхлипнула она. — Я человека...
— Ты спасла меня, — сказал Коля. — Слышишь? Ты спасла меня, Анна. И себя. И раненых в пещере. Ты не убила — ты защитила. Это другое.
— Это не другое, — прошептала она.
— Это война. — Его голос был твёрдым, но она чувствовала, как дрожат его руки. — Мы все здесь будем убивать. Или умрём. Так устроено. Но ты — жива. Я — жив. Остальное — после. После войны. Если она будет.
Они сидели на земле, обнявшись, пока где-то в лесу не стихли последние выстрелы. К пещерам подошёл дядя Миша — с перевязанной головой, с окровавленной щекой.
— Отбились. Немцы ушли. Потери... — он сглотнул, — четверо. Громов ранен, но жив. Васька... — он не договорил.
— Васька? — Анна подняла голову.
Дядя Миша отвернулся. И она поняла всё.
Васька — тот самый веснушчатый мальчишка, который дал ей палку на болоте, который смущался, когда она называла его «Васенька», который перезаряжал автомат дрожащими руками, — лежал теперь у дальнего края оврага, накрытый чьей-то шинелью. Восемнадцать лет. В армии с марта.
Анна заплакала — не тихо, как раньше, а громко, навзрыд, как маленькая девочка. Коля не успокаивал её. Он только гладил по голове, по спутанным, грязным волосам, и смотрел в небо.
Небо было синее-синее, мирное, как в тот самый первый день, когда всё только начиналось. Но теперь Анна знала: этого неба больше нет. Есть другое — чёрное от дыма, иссечённое следами самолётов, равнодушное к смерти восемнадцатилетних мальчишек.
— За что? — спросила она у неба.
Небо не ответило. Только где-то далеко снова ухнула канонада — глухо, бесконечно, будто сама земля плакала по своим детям.
Продолжение следует .
Глава 5