Глава 6
Бутылка разбилась с третьего удара.
Михей бил ее о борт лодки, стараясь не шуметь, хотя скрывать было нечего и не от кого. Андрей смотрел на него не отрываясь — багровые точки в зрачках пульсировали в такт чему-то, чего Михей не слышал. Может, сердцебиению озера. Может, просто чтобы нервировать.
Осколки брызнули в стороны, застучали по резиновому днищу. Михей выбрал самый крупный — треугольный, с острым краем и удобным горлышком вместо рукояти. Стекло было мутным, в разводах от самогона, но режущая кромка блестела в темноте влажно и хищно.
— Значит, все-таки решился, — произнес Андрей. Голос его был спокойным, но Михей заметил, что левый уголок рта у учителя подергивается. Нервный тик. Человеческий. Тот самый, который появлялся у него перед экзаменами или когда он ссорился с женой. — Я думал, ты просто блефуешь.
— Я никогда не блефую, — ответил Михей, хотя это было неправдой. Он блефовал постоянно. В армии, в браке, в жизни. Просто сейчас у него не осталось ничего, кроме правды.
Он снял остатки повязки и осмотрел рану. Выглядела она отвратительно. Разрез набух, края разошлись, обнажая что-то темное внутри — не мышцы, не жир, а нечто чужеродное, переливающееся, как мокрый асфальт. От раны тянуло холодом — не тем холодом, что снаружи, а внутренним, идущим откуда-то из глубины тела. Словно рука уже не принадлежала ему, а стала придатком озера, его щупальцем на суше.
— Ты же понимаешь, что можешь умереть? — спросил Андрей-озеро. — Кровопотеря, заражение, болевой шок. Ты не врач. Ты даже не фельдшер. Ты просто мужик с грязным стеклом и матом вместо молитвы.
— Зато я злой, — сказал Михей. — А злость, она посильнее молитвы будет.
Он пристроил руку на колене, зафиксировав запястье левой ладонью. Правая рука — его верная, рабочая рука, которой он крутил гайки, держал автомат, подбрасывал дочь к потолку, — лежала теперь как чужая вещь. Пальцы мелко подрагивали, и Михей знал: стоит ему ослабить внимание, и они снова начнут жить своей жизнью.
Он поднес осколок к коже.
Рука дернулась.
Это было не рефлекторное движение — рефлексы он бы еще понял. Нет, рука отпрянула осознанно, как живое существо, уклоняющееся от удара. Пальцы сжались в кулак и прижались к животу, а запястье вывернулось под неестественным углом.
— Сиди смирно, — прорычал Михей, хватая правую руку левой и силой возвращая ее на колено.
Рука сопротивлялась. Мышцы напряглись, сухожилия натянулись как канаты. Михей чувствовал, как под кожей что-то копошится — быстрое, юркое, перекатывающееся между костями. Оно не хотело, чтобы он резал. Оно боялось.
— Тебе же хуже, — прошептал он и, не давая себе времени на раздумья, полоснул стеклом по краю раны.
Боль была мгновенной и чудовищной. Такой, что на секунду мир побелел, исчез, сжался до одной-единственной точки — раскаленного гвоздя, вбитого в ладонь. Михей закричал — не сдержался, не смог, — и крик его ушел в камыши, заметался там, как подстреленная птица.
Но рука затихла. На секунду озеро отпустило контроль, парализованное болью — его болью и его одновременно. Этого мгновения хватило, чтобы Михей сделал второй надрез, параллельный первому, расширяя рану, вскрывая ее как консервную банку.
Кровь хлынула потоком — настоящая, алая, горячая. Она заливала колено, капала в воду за бортом, и там, в глубине, что-то довольно урчало, принимая подношение. Но Михею было плевать. Он видел то, что скрывалось под кожей.
Это было красиво. По-настоящему красиво — в том жутком, инопланетном смысле, в каком красива плесень под микроскопом или паутина в лучах рассвета. Тонкие полупрозрачные нити оплетали его сухожилия, проникали в мышечные волокна, уходили куда-то вглубь, к кости, а оттуда — дальше, в темноту тела. Они светились — слабо, но разборчиво, тем самым багровым светом, что пульсировал в глазах Андрея. И они двигались. Жили. Дышали.
— Господи... — выдохнул Михей.
— Его здесь нет, — отозвался Андрей, и в голосе его сквозила насмешка. — Он сюда не заплывает.
Михей проигнорировал. Он смотрел на нити, пытаясь понять их структуру. Они не были просто паразитами. Они были частью чего-то большего — щупальцами единого организма, тянущимися из глубины озера прямо в его плоть. Где-то там, на дне, лежало основное тело — или то, что озеро считало своим телом, — и оно питалось через эти нити. Сосалось к его крови. Росло в нем.
Он подцепил одну нить осколком и потянул.
Озеро взвыло.
Нет, не озеро — Андрей. Учитель открыл рот и издал звук, которого Михей никогда не слышал от человека. Низкий, утробный, вибрирующий где-то на грани слышимости — он напоминал гудение высоковольтных проводов, помноженное на предсмертный хрип. Лицо Андрея исказилось, но багровые точки в зрачках не погасли — наоборот, разгорелись ярче, заметались как пламя на ветру.
— Больно?! — заорал Михей, перекрикивая вой. — Тебе больно, сука?! Терпи!
Он дернул нить сильнее. Она натянулась как струна, и он почувствовал сопротивление — не просто упругость живого волокна, а целенаправленное противодействие. Озеро не хотело отдавать то, что уже считало своим. Нити вцепились в его мышцы, в его сухожилия, и тянули обратно, в глубину раны, пытаясь удержать позиции.
Это была война на истощение. Боль против боли. Кто кого перетерпит.
Михей стиснул зубы и резанул еще раз — теперь уже прицельно, по тому месту, где нить уходила в мышцу. Стекло скрежетнуло по чему-то твердому. Кость? Он не знал. Ему было все равно. Он резал и дергал, резал и дергал, и с каждым движением вой Андрея становился тише, словно озеро отступало, экономило силы, готовилось к чему-то другому.
Первый клок грибницы вышел с отвратительным чавкающим звуком. Михей брезгливо швырнул его за борт, и вода там закипела, запузырилась, принимая отторгнутую плоть обратно. Нити в ране зашевелились быстрее, заметались в панике — если слово «паника» вообще применимо к бессмертному озерному божеству.
— Ты... не понимаешь... — прохрипел Андрей. Теперь его голос звучал по-другому — слабее, человечнее. Будто озеро отвлеклось на боль в руке Михея и ослабило хватку на горле учителя. — Ты... не знаешь... что ты делаешь...
— Я знаю, — ответил Михей, не поднимая головы. — Я вырезаю тебя из себя. А потом вырежу из Андрюхи.
Он снова запустил осколок в рану. Теперь он работал методично, как сапер на минном поле — медленно, осторожно, но неотвратимо. Каждую нить он поддевал кончиком стекла, отсекал у основания и вытягивал наружу. Кровь заливала все вокруг. Правая рука превратилась в кровавое месиво, но Михей продолжал. Он знал: если остановится сейчас, то уже не сможет продолжить. Боль пересилит волю. Страх возьмет свое.
А страх был. Еще какой. Он сидел где-то глубоко, под ребрами, и шептал: «Ты режешь себя заживо, дурак. Ты умрешь от потери крови. Даже если вырежешь всю заразу — умрешь, потому что руку уже не спасти. Посмотри на нее. Это не рука. Это фарш».
Михей не смотрел. Он резал.
— Знаешь, что самое смешное? — произнес он сквозь зубы, обращаясь не то к Андрею, не то к озеру, не то к самому себе. — Я ведь в детстве боялся крови. В обморок падал, когда из носа шла. А теперь...
Он вырвал очередной сгусток и швырнул в воду.
— А теперь я ее почти не чувствую.
Это была правда. Правая рука онемела. Не от холода — от боли. Нервные окончания просто перегорели, отключились, не выдержав перегрузки. Теперь он работал почти вслепую, ориентируясь только по слабому багровому свечению внутри раны. Чем меньше оставалось нитей, тем тусклее оно становилось.
— Ты умрешь, — тихо сказал Андрей. — Заражение. Гангрена. Ты не доживешь до больницы.
— Зато я умру свободным, — ответил Михей. — А не марионеткой.
Он сделал последний надрез и вытянул последнюю нить — самую толстую, глубоко засевшую возле кости. Она вышла с трудом, сопротивляясь до конца, но вышла. И как только ее конец покинул рану, багровое свечение в глазах Андрея на секунду погасло.
Всего на секунду.
Но Михей успел увидеть в этой вспышке темноты настоящие глаза друга. Обычные, карие, испуганные до смерти. И губы Андрея — его собственные губы, не дергаемые озером — прошептали одно-единственное слово:
— Михей...
А потом свечение вернулось, и лицо учителя снова стало маской.
Но Михей уже знал. Андрей был там. Где-то глубоко, под слоями чужой воли, под толщей озерной воды, но он был. И он боролся.
Обессиленный, Михей откинулся на борт лодки. Правая рука висела плетью, залитая кровью от локтя до кончиков пальцев. Он попытался пошевелить пальцами — не получилось. Может, повредил сухожилия. Может, просто временный паралич от шока. Он не знал и не хотел знать.
Стеклянный осколок выпал из левой руки и звякнул о днище. Бой был окончен. Он вырезал заразу. По крайней мере, ту ее часть, которую смог найти.
Но что-то подсказывало ему, что этого недостаточно. Озеро было слишком древним, слишком терпеливым, чтобы сдаться после одного проигранного сражения.
— Впечатляет, — произнес Андрей-озеро. Голос его снова стал спокойным, но теперь в нем слышались новые нотки. Интерес. Почти уважение. — Ты первый, кто сделал это. За все время. А время, поверь, было долгим.
— Я не первый, — прохрипел Михей. — Просто остальные не вернулись, чтобы рассказать.
— Возможно. Но ты все равно умрешь. Посмотри на свою руку. Посмотри на лодку. Посмотри на Андрея. Ничего не изменилось. Ты отсрочил неизбежное, но финал остался тем же. Я все еще здесь. И я все еще голодно.
Михей поднял голову и посмотрел на восток. Небо там стало серым — еще не светлым, но уже и не черным. Рассвет приближался.
— Мы еще посмотрим, — сказал он.
И потерял сознание.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))