Глава 9
Зеленоватый свет не просто приближался — он плыл, тяжело переваливаясь, как живое, но бесформенное существо. В его пульсирующих отсветах призрачные тени обретали черты: вот промелькнуло лицо с пустыми глазницами, вот скрюченная, словно от боли, фигура, вот нечто, напоминающее огромную грязную губку, испещренную темными щелями. Они не шли, а словно вырастали из самого тумана, поднимающегося от болота.
Степан чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Это был не страх перед конкретным врагом, а глубинное, древнее отвращение к тому, что нарушало сами законы природы. Он вцепился в приклад винтовки, но помнил наказ: оружие здесь бессильно.
— Не двигайся, — снова прошептала Анфиса, и ее голос был тонкой, напряженной струной. — Они проверяют границу. Нашу волю.
Бабка Агафья не издала ни звука. Она сидела, слившись с темнотой, но Степан чувствовал ее присутствие как точку невероятного сосредоточения, как сжатую пружину.
Первая тень — та, что с пустыми глазницами — дотянулась до плетня. Раздался тихий, противный шипящий звук, будто раскаленное железо опустили в воду. От березовых прутьев, из которых был сплетен забор, брызнули крошечные искры. Тень отдернулась, зашипев сильнее. Защита работает, — с облегчением подумал Степан.
Но «они» не отступили. Их становилось больше. Они окружали избу, молчаливым, мерцающим кольцом. Давление в воздухе нарастало, стало трудно дышать, как перед грозой. Степану почудилось, что стены избы тихо поскрипывают, сжимаясь под этим невидимым напором.
И вдруг завыл ветер. Не с болота, а со стороны деревни. Резкий, порывистый, он ворвался в поляну, закрутил сухие листья, закачал вершины сосен. И с этим ветром донесся звук колокола. Один-единственный, чистый, серебряный удар. Полночный благовест. Отец Ефим, вопреки всем суевериям, решился звонить.
Звук колокола, такой привычный и такой невероятный в этой кромешной тьме, подействовал на зеленый свет как удар хлыста. Он дрогнул, отпрянул. Тени заволновались, стали расплываться. Казалось, еще немного — и они отступят.
Но в этот момент из самого центра зеленого свечения раздался тот самый, знакомый Степану, тяжелый, неудовлетворенный вздох. У-у-ух… Он был тише, чем в прошлый раз, но в нем слышалась такая древняя, такая бесконечная тоска и голод, что Степану захотелось закрыть уши.
Вздох, казалось, дал призракам новые силы. Они снова ринулись вперед, и на этот раз их напор был сильнее. Березовый венок над дверью затрещал, листья на нем мгновенно почернели и осыпались. В избе запахло гарью и сыростью.
— Держись! — крикнула бабка Агафья, и ее голос, хриплый и мощный, прозвучал как команда. Она поднялась с места и, шатаясь, подошла к двери. Уперлась в нее ладонями. — Земля-матушка, прими своих детей! Отгони чужаков!
Анфиса тоже встала. Она не подошла к окну, а, наоборот, отступила вглубь горницы, к печи. Она взяла тот самый горшок с медом, который принес Гаврюша, и, не говоря ни слова, швырнула его прямо в горящие угли.
Глиняный горшок разбился с громким треском. Мед, шипя и пузырясь, растекся по раскаленным чугункам и кирпичам. И в избу ударила волна густого, сладкого, невыносимо домашнего запаха. Запах лета, цветущих лугов, пчел, детства и простого человеческого тепла.
Этот запах стал последней, решающей силой. Зеленый свет замигал, захлебнулся. Тени начали таять, как сахар в горячей воде. Раздался последний, жалобный вздох, полный обиды и досады. И все стихло.
Свет погас. Давление спало. Ветер утих. За окном снова была просто темная, троицкая ночь, нарушаемая лишь далеким, уже спокойным перезвоном.
Бабка Агафья медленно сползла по двери на пол. Анфиса бросилась к ней.
— Бабка! Дыши!
— Жива… — прохрипела старуха. — Отбились… Медом, слышь? Простым медом… Им, поганцам, сладкого невмоготу… Запомни, внучка…
Степан подошел к окну. Ни зеленого света, ни теней. Только черная гладь болота и звезды над ним. Но кое-что изменилось. Плетень в том месте, где тень обожглась, был покрыт инеем. Белым, колким, хотя ночь была летней и теплой. И под окном, на земле, отпечатались следы — не человеческие и не звериные, а словно от множества скользких, цепких щупалец.
Он обернулся. Анфиса, держа на руках обессиленную, но живую бабку, смотрела на него. В ее глазах не было победы. Была лишь усталость и глубокая, непроходящая тревога.
— Они отступили, — сказал Степан скорее для того, чтобы убедить себя.
— На время, — поправила Анфиса, укладывая старуху на лежанку. — Они теперь знают наши слабости. Знают, что мы устаем. Знают, что бабка не вечна. И знают… — она посмотрела прямо на него, — что ты здесь. И что ты для нас… важен. Это делает тебя главной мишенью.
Степан подошел к печи. Сладкий запах горелого меда все еще висел в воздухе, смешиваясь с горечью трав и страха. Он увидел среди углей черепки горшка и обгоревшие остатки венка.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь мы доживем до утра, — сказала Анфиса, подливая в чайник воды из ковша. — А потом… потом будем думать, как жить дальше. Потому что после такой ночи ничего уже не будет по-старому. Ни в лесу, ни в деревне, ни… в нас.
Она протянула ему чашку с горячим отваром. Их пальцы встретились, и Степан почувствовал, как дрожит ее рука. Он накрыл ее своей ладонью, крепко, по-солдатски.
— Вместе, — сказал он просто. — Будем думать вместе.
За окном, в предрассветной синеве, прокричал первый петух где-то на дальнем краю деревни. Его крик, такой обыденный и такой жизнеутверждающий, прозвучал как победный гимн. Ночь отступила. Но все трое в низкой избе знали — это была лишь передышка. Игра только начиналась, и ставки в ней были выше, чем просто жизнь или смерть. Речь шла о душах.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))