Глава 10
Утро после Троицыной ночи было хмурым и слезливым. С неба сеял мелкий, назойливый дождь, смывая с листьев следы инея и размывая странные отпечатки у плетня. Но воздух оставался тяжелым, будто пропитанным дымом от горелого меда и чем-то еще — едким, неуловимым, как запах испуга.
В избе царила тихая суета. Анфиса хлопотала у печи, готовя укрепляющий отвар для бабки. Агафья лежала на лежанке, бодрствуя, но слишком слабая, чтобы подняться. Ее глаза, впавшие и потемневшие, были прикованы к Степану, который молча осматривал винтовку у окна.
— Сегодня в деревню пойдешь, — не вопрос, а утверждение прозвучало из угла хриплым голосом старухи.
Степан обернулся.
— Зачем? Чтобы меня на вилы подняли?
— Чтобы посмотреть, что осталось от деревни после такой ночи, — поправила Анфиса, не отрываясь от ступы, где толкла коренья. — И чтобы они увидели, что ты жив. И мы живы. Это важно.
— Важнее другое, — проскрипела Агафья. — На перекрестке посмотри. Осиновый кол, что велели вбить. Если стоит — все более-менее. Если нет… или сломан… значит, кое-кому и в деревне не спокойно было.
Степан кивнул. Логика была железной: нужно оценить ущерб, показать флаг, собрать информацию. Солдатская работа.
— Пойду, — согласился он. — Но не один. Анфиса, иди со мной.
Девушка замерла.
— Ты с ума сошел? Меня там… ты знаешь, как на меня смотрят.
— Именно потому. Чтобы смотрели. Чтобы видели, что мы вместе. Что мы не прячемся. И что после вчерашнего у них могут быть вопросы, на которые ответишь только ты.
Анфиса перевела взгляд на бабку. Та медленно кивнула.
— Прав он, внучка. Скроешься — страшнее будут думать. Иди. Только… платок надень. И смотри под ноги, на землю, а не в глаза. Скромнее.
Дорога в деревню казалась вымершей. Дождь монотонно стучал по листьям, и только вороны, нахохлившись на ветках, провожали их немым, подозрительным взглядом. Но по мере приближения к околице стали слышны звуки — не праздничные, а тревожные: приглушенный плач, перебранка, резкий окрик. И запах — не пирогов, а чего-то горелого.
На перекрестке, где сходились дорога на болото, полевая и путь в село, стояла кучка мужиков во главе с Фомой Игнатьевичем. Они смотрели на землю. Степан подошел ближе.
Осиновый кол стоял. Но не ровно. Он был вбит в землю криво, будто его выдергивали, а потом снова вколотили. И земля вокруг него была черной, обугленной, несмотря на дождь. От него во все стороны расходились трещины, как лучи звезды.
— Степан, — мрачно кивнул староста, заметив его. И взгляд его скользнул по Анфиса, стоявшей в двух шагах сзади. Он не поприветствовал ее, но и не отвернулся. — Глянь. Этого не должно быть.
— Что случилось? — спросил Степан, нарочито спокойно.
— Ночью… — начал Никита-кузнец и запнулся. — Ночью у многих неспокойно было. У Кондрата лошадь взбесилась, стойло разнесла. У Марьи, у которой сын хворый, все горшки в избе сами по себе полопались. А у Гаврюшиной матери…
— Что у нее? — резко спросила Анфиса, делая шаг вперед.
Все мужики невольно отступили. Говорить с ней все еще было страшно.
— Голоса, — выдавил наконец Фома. — Под окном. Шептали. Звали. «Открой, мол, матушка, холодно нам». Она, дура, чуть не отперла, да Гаврюша, который как ребенок, вдруг вцепился в нее и заревел так, что стекла задребезжали. И… отступило.
Анфиса закрыла глаза на мгновение, словно что-то высчитывая.
— Благодарите Бога за дурачка, — сказала она тихо. — У них ум простой, а душа чистая. Он почуял обман, где умный поддался бы жалости. Кол этот… — она указала на осиновый кол. — Его вырывали. Силы не хватило, только покосился. Значит, пробрались все же в село. Но ненадолго.
— Откуда ты знаешь? — не выдержал Иван.
— Потому что если бы пробрались по-настоящему, вы бы не стояли здесь и не разговаривали, — холодно ответила она. — Вас бы не было. Или вы были бы другими.
Мужики переглянулись. В ее словах была жуткая, неопровержимая правда.
— Что же нам делать-то теперь? — спросил Фома, и в его голосе впервые прозвучала не злоба, а растерянность, почти мольба.
— Жить, — сказала Анфиса. — Но не забывать. Детей после заката не выпускать. На окнах траву полынь держать. И если что — не шептаться по углам, а давать знать. Сюда. К нам.
Она произнесла это с такой естественной уверенностью, будто всегда была их не отверженной ведуньей, а… чем-то вроде лесной старостихи. И мужики, склонив головы, молча приняли это. Старый порядок рухнул в одну ночь. Появился новый — хрупкий, странный, основанный на общем страхе и признании чужой, непонятной силы.
— Спасибо, — кивнул Фома, обращаясь уже к ним обоим. — За… за предупреждение тогда. И за… — он махнул рукой в сторону кола, не находя слов.
В это время из-за избушки на краю выскочил Гаврюша. Увидев Анфису, он не испугался, а, наоборот, радостно затопал ногами.
— Анфиска! Жива! И солдат живой! А я слышал, как у вас петь-то страшно было!
— Не петь, Гаврила, а защищаться, — поправила его Анфиса, и в уголке ее губ дрогнуло. — Молодец, что мамку удержал. Держи. — Она достала из складок поневы маленький, гладкий камушек-голыш и протянула ему. — Носи. От шепота.
Гаврюша схватил камушек как величайшую драгоценность и убежал, что-то радостно бормоча себе под нос.
Обратный путь они проделали почти молча. Только когда изба показалась впереди, Анфиса сказала:
— Ты понимаешь, что теперь все изменилось?
— Понимаю, — ответил Степан. — Раньше ты была для них ведьмой. Теперь ты… страж. И я вместе с тобой. Нас боятся, но в нас нуждаются. Это хуже?
— Не знаю, — честно призналась она. — Это… ответственнее. Раньше мы отвечали только за себя и за границу. Теперь… и за них.
— А они? Станут ли они за нас?
На этот вопрос у нее не было ответа.
Вернувшись, они застали бабку Агафью сидящей у стола. Перед ней лежала почерневшая книга, а рядом — его медный пуговиц и ее янтарь, выкопанные из-под яблони.
— Ну что? — спросила старуха.
— Кол покосило. Были пробои, но небольшие, — доложил Степан.
— Так и есть, — кивнула Агафья. — Теперь Оно знает все слабые места. И в лесу, и в людских душах. Следующая атака будет точечной. Хуже того… — она ткнула костлявым пальцем в пуговиц. — Оно теперь имеет твою вещь, которую мы ему подсунули. Имеет привкус твоей души. Значит, может тянуться к тебе точечно. Не просто болотной нечистью, а… твоими же страхами. Твоими воспоминаниями.
Степан почувствовал ледяную пустоту в желудке.
— Что это значит?
— Это значит, — сказала Анфиса, глядя на него с бесконечной жалостью, — что следующие кошмары, которые попробуют перейти границу, будут для тебя персональными. И бороться с ними будешь в первую очередь ты. Своим умом и своим сердцем. Мы сможем только помочь. Но основная тяжесть… на тебе.
Дождь за окном усилился, застучав по крыше как назойливое предупреждение. Степан взял со стола свою пуговиц, почерневшую и холодную. Он сжал ее в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь.
— Пусть пытается, — тихо, но очень четко произнес он. — У меня есть ради чего стоять.
И его взгляд встретился с взглядом Анфисы. И в этот раз в ее глазах не было ни страха, ни печали. Была только тихая, твердая решимость. Они были теперь не просто солдатом и ведуньей. Они были союзниками. И, может быть, чем-то гораздо большим. А вокруг их маленькой, хрупкой крепости бушевал дождь, смывая старый мир и готовя почву для новых, еще более страшных битв.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))