Глава 5
Туман продержался три дня. Неподвижный, плотный, он запер Высокий Бор в белом, звуконепроницаемом коконе. Люди сидели по домам, только по самой крайней нужде выходя за калитку, да и то крестясь и шепча молитвы. Собаки забились в конуры и не отзывались ни на зов, ни на кость.
Степан пытался заниматься делами — проверить капканы на волков, осмотреть границу вырубки, но в этом молочном мареве терял всякое ориентирование. Лес стал чужим, враждебным. Ветви, проступающие из белизны, казались костлявыми пальцами, готовыми вцепиться в плечо. Звуки искажались: собственный шаг отдавался где-то в стороне, а тихий плеск воды доносился будто с неба.
На второй день тумана к нему приполз Гаврюша, деревенский дурачок. Парнишка лет двадцати, с добрым, бессмысленным лицом, живший подачками и милостью Божьей. Он редко заходил так далеко на отшиб.
— Солдатик… — прошептал Гаврюша, заглядывая в дверь. Глаза его были круглы от страха. — Она тебя зовет.
— Кто? — насторожился Степан, хотя в душе уже знал ответ.
— Лесная. Ведьмачка. Анфиска. Говорит, беда. Большая беда. Иди к старой сосне, что на бугре. Только не сказывай никому.
— Когда?
— Сейчас. Пока туман не съел дороги совсем.
И, перекрестившись на грубый лик Спаса, висевший в красном углу сторожки, Гаврюша юркнул обратно в белую мглу.
Степан не раздумывал. Винтовку через плечо, топорик за пояс, янтарь Анфисы — на шее. Вышел. Туман обнял его влажными, холодными объятиями.
Дорогу к бугру со старой сосной он знал плохо. Приходилось идти почти на ощупь, по памяти. Лес молчал, но это была не тишина покоя, а тишина затаившегося зверя. Временами ему чудились шорохи по бокам, будто кто-то невидимый крался параллельным курсом. Один раз прямо перед ним из тумана выступила фигура — высокая, сгорбленная. Сердце Степана упало. Но через секунду он рассмеялся нервно: это был просто покосившийся, обгорелый ствол.
Старая сосна, могучая, с обломанной бурей вершиной, возникла внезапно, как призрак. У ее корней, завернутая в темный платок, сидела Анфиса. Увидев его, она вскочила. Лицо ее было исступленным.
— Почему ты здесь один? — выпалил Степан, подбегая. — Что случилось?
— Не со мной, — перебила она. — С тобой. И с деревней. Ты разбудил Его.
— Его? Кого?
— Того, кто спит под болотом. Старого. Того, с кем мой прадед договор заключал. Бабка сторожит сон Его. А ты… своим железом, своей чужой кровью, своими мыслями… ты колоколом ударил по воде. Он просыпается.
Она говорила быстро, путано, и Степан видел настоящий, животный страх в ее глазах. Такого он от нее не ожидал никогда.
— Я ничего не делал! Я просто…
— Молчи! — она схватила его за руку. Ее пальцы были ледяные. — Слушай.
Они замерли. И сквозь глухую пелену тумана до них донесся звук. Глухой, мощный, будто билось огромное сердце где-то под землей. Тук… тук… Промежутки были долгими, но звук нарастал.
— Это Он. Дышит. Когда проснется совсем… болото сойдет с места. И пойдет искать.
— Кого искать? — прошептал Степан, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
— Тебя. Твою силу. Твою жизнь. Чтобы снова уснуть на сто лет, Ему нужно… подпитаться. Чем-то ярким. Как твоя душа.
Звук стих так же внезапно, как и появился. В тумане что-то хлюпнуло, будто гигантская грязевая лапа ступила в трясину.
— Что делать? — спросил Степан, переходя в «боевой» режим. Страх отступил перед необходимостью действия.
— Уезжай. Сейчас же. Пока туман не стал стеной. Он уже начал воровать пространство. Люди в деревне скоро забудут, что было за околицей. Останутся только их дома да этот белый кошмар.
— А ты?
— Мы с бабкой… мы попробуем усыпить. Старыми словами, травами. Но без тебя это будет пусто. Ты — причина. Тебя здесь не должно быть.
— Я не побегу, — сказал он твердо. — Я причинил — я и помогу. Скажи, что делать.
Анфиса смотрела на него, и в ее глазах боролись отчаяние и какая-то новая, робкая надежда.
— Ты сумасшедший, — просто сказала она. — Ладно. Слушай. Нужна вещь, которая принадлежит тебе и впитала твою суть. Кровь, пот, что-то личное. И мы эту вещь… отдадим. Подменим. Обманем. Чтобы Он думал, что взял тебя.
— У меня есть шинель, пропитанная потом, — сразу сообразил Степан. — И… — он полез за пазуху, достал тот самый медный пуговиц, найденный ею в пещере. — Этот?
Анфиса взяла пуговиц, сжала в кулаке.
— Да. Это годится. Но шинель нужна обязательно. Принеси ее к нашему дому. К полуночи. И… будь готов увидеть то, во что не веришь.
Она вдруг качнулась, и Степан подхватил ее за плечи. Она была легкой, как пушинка.
— Что с тобой?
— Он пытается… через меня… дотянуться до тебя. Чувствую… холод. И голод. Беги, Степан. Ради всего святого, беги!
Он хотел было отнести ее, но она вырвалась и, шатаясь, бросилась в туман, в сторону болота. Через мгновение ее поглотила белизна.
Степан, стиснув зубы, попытался сориентироваться. Звук гигантского сердца больше не повторялся, но тишина стала еще гнетущее. Он побежал к сторожке, спотыкаясь о невидимые корни, чувствуя, как туман сжимается вокруг, давит на виски.
В деревне было пусто. Ни души. Даже куры попрятались. Он ворвался в сторожку, схватил старую, пропахшую порохом и дорогой солдатскую шинель. И тут услышал за дверью плач. Детский плач. Жалобный, надрывный. «Кто дитя в такую погоду на улице оставил?» — мелькнула мысль. Он распахнул дверь.
На крыльце, свернувшись калачиком, плакала маленькая девочка в tornом платьице. Лица не было видно.
— Девочка? Ты чья? — наклонился Степан.
Ребенок поднял голову. И Степан отшатнулся, с трудом сдержав крик. Там, где должно было быть лицо, была лишь белая, матовая гладкость, как у куклы из воска.
«Не верь. Не слушай. Это Оно», — пронеслось в голове голосом Анфисы. Он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, дыша как загнанный зверь. Плач за дверью продолжался еще минуту, потом стих, сменившись тихим, скребущим звуком, будто кто-то ногтями водил по дереву. Потом и это прекратилось.
Дрожащими руками Степан завернул шинель в кусок холстины, сунул туда же краюху хлеба, флягу с водой. Он должен был дожить до полуночи. Он должен был дойти до избы на болоте. Он снова посмотрел на лик Спаса в углу.
«Господи, — мысленно взмолился он. — Если Ты есть, помоги ей. А мне… дай силы не струсить».
За окном белый мрак сгущался, превращаясь в непроглядную, слепую ночь. И в этой ночи что-то огромное и древнее медленно поворачивалось во сне, уставшее от долгого покоя и томящееся голодом.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))