Глава 6
Путь к избе на болоте стал похож на переход через чистилище. Туман не просто ограничивал видимость — он искажал пространство. Деревья то отступали, образуя неестественно широкие поляны, то смыкались в сплошную, непроходимую стену. Звуки обманывали: казалось, сзади кто-то тяжело дышит, а оказывалось, это собственное сердцебиение отдается в ушах. Степан шел, держась за стволы, нащупывая ногой каждую кочку. В руке он сжимал сверток с шинелью так, что пальцы немели.
Неожиданно под ногами вместо мха и хвои заплескалась жижа. Он остановился. До болота, по его расчетам, должно было быть еще далеко. Но черная, маслянистая вода подступала прямо к его сапогам, и в ней пузырились пузыри, пахнущие тухлятиной. «Это Оно расширяет свои владения», — вспомнил он слова Анфисы. Нужно было обходить. Но в какую сторону?
— Сюда! — тихий, как шелест листьев, голос прозвучал слева.
В разрыве тумана мелькнул белый лоскут — рукав рубахи. Анфиса. Она стояла, прижавшись к стволу березы, бледная, как привидение.
— Иди за мной. Только наступай точно в мои следы. И ни в коем случае не смотри в воду.
Она шла с неестественной, почти кошачьей грацией, не оглядываясь, выбирая места, которые казались столь же зыбкими, как и все вокруг. Степан, тяжело дыша, старался не отставать. Временами ему казалось, что из черной воды по обе стороны тропы высовываются бледные, скользкие щупальца, но он, помня наказ, упрямо смотрел только на ее тонкую спину и тяжелую косу.
Наконец, под ногами заболталась настоящая, привычная болотная кочка, а впереди замаячили темные контуры избы. Но не было ни света в окнах, ни дыма из трубы. Вместо этого у порога горел маленький костерок, и в его багровом свете сидела, скрючившись, бабка Агафья. Ее растрепанные седые волосы казались огненным ореолом, а лицо было обращено к земле. Она что-то бормотала, перебирая что-то в руках. Рядом лежал ее посох, утыканный резными знаками.
— Бабка уже начала, — прошептала Анфиса, подводя Степана к огню. — Отдай.
Он протянул сверток. Старуха резко подняла голову. В свете пламени ее глаза были пусты, зрачки расширены до черных бездн. Она выхватила шинель, развернула и, принюхавшись, закивала.
— Да, его. Сила в нем осталась. Солдатская, горькая, чужая. Хорошая приманка.
Затем она потребовала пуговиц. Взяв его, она плюнула на медяшку, бросила в огонь. Пламя на миг позеленело и с шипением выплюнуло ее обратно, уже почерневшую, но целую.
— Доволен? — проскрипела Агафья, обращаясь не к ним, а в сторону болота. — Душу не взял, так хоть облик, хоть запах ее носителя?
Она начала раскачиваться, а ее бормотание превратилось в низкое, гортанное пение. Слова были непонятны, древнее славянского. Анфиса встала рядом, закрыла глаза, и ее губы тоже зашевелились, повторяя тот же странный напев. Степан почувствовал, как воздух вокруг сгустился, стал вязким. Туман у избы начал кружиться, образуя медленные, ленивые воронки.
Из болота донесся ответ. Не звук, а скорее вибрация, пронизавшая землю и воздух. У-у-ух… Долгий, неудовлетворенный вздох. Вода в ближайшей трясине забурлила с новой силой.
Агафья схватила шинель, обмотала вокруг черной от огня пуговицы и швырнула сверток далеко в трясину, туда, откуда шел вздох. Комок ткани упал с тихим хлюпом и начал медленно погружаться.
Наступила тишина. Давящая, невыносимая. Казалось, замерли даже лягушки. Анфиса открыла глаза и схватила Степана за руку. Ее ладонь была мокрой от холодного пота.
Внезапно из того места, где исчезла шинель, вырвался столб черной, вонючей грязи. Он взметнулся вверх, выше верхушек сосен, и на мгновение в его брызгах Степану померещился контур — огромный, бесформенный, с глубокими впадинами вместо глаз. Столб рухнул, обдав все вокруг липкой жижей. И… все стихло.
Туман начал редеть. Не рассеиваться, а как бы отползать назад, к центру болота, уступая место обычной, темной ночи. Появились звезды. Зазвучали нормальные, лесные звуки — писк летучей мыши, скрип дерева.
Бабка Агафья беззвучно рухнула на бок. Анфиса бросилась к ней.
— Бабка! Дыши, дыши…
Старуха была жива, но ее дыхание стало поверхностным, лицо пепельно-серым. Она выглядела высохшей, как будто годы за одну ночь пронеслись над ней.
— Отнесла… — прошептала она, не открывая глаз. — Откупились. На время. Но Он теперь… знает его вкус. Запомнил. Будет жаждать настоящего.
Она потеряла сознание. Степан помог Анфиса занести ее в избу, уложить на лежанку. Внутри было холодно и пусто. Анфиса растопила печь, и только когда пламя весело заиграло на поленьях, она позволила себе расслабиться. Она опустилась на лавку и спрятала лицо в ладонях. Плечи ее мелко дрожали.
Степан сел рядом, не решаясь прикоснуться.
— Все кончено? — спросил он тихо.
— Нет, — ответила она, не поднимая головы. — Отсрочка. Бабка заплатила за нее своими силами. А Он… Он как болезнь. Раз пробудившись, будет искать лазейку. И главная лазейка — ты.
Она подняла на него лицо. По щекам текли беззвучные слезы.
— Ты должен уехать, Степан. Завтра же. Сейчас. Пока Он снова не собрался с силами.
— А ты?
— Мы… мы будем держать границу. Как всегда.
— Я не оставлю тебя одну с этим! — вспыхнул он. — Я солдат, черт возьми! Я буду бороться! С оружием, если надо!
— Оружие против этого бессильно! — в голосе ее зазвучала отчаянная мольба. — Ты можешь выстрелить в туман? Заколоть штыком тень? Это борьба другого рода. И ты в ней только мишень!
Он замолчал, сжав кулаки. Он чувствовал свое бессилие, и оно жгло его изнутри хуже любого стыда.
— Тогда научи меня, — сказал он наконец. — Научи твоей борьбе.
Анфиса смотрела на него долго-долго. Потом медленно, будто против своей воли, подняла руку и коснулась его щеки. Прикосновение было легким, как дуновение, и обжигающим.
— Ты упрямый. Как дуб. И… бесстрашный. Или глупый. — В уголке ее губ дрогнуло подобие улыбки. — Я не знаю, как тебя научить. Этому учатся с молоком матери. Но… ты можешь остаться. Не в деревне. Здесь. С нами. Чтобы быть под защитой старых заклятий. Это опасно. Деревня окончательно отвернется. Ты станешь изгоем.
— Я уже им стал с тех пор, как впервые увидел тебя, — просто сказал Степан, накрыв своей большой, шершавой ладонью ее тонкие пальцы.
Она не отняла руку. Они сидели так в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров и тяжелым дыханием старой Агафьи. За окном, над отступающим туманом, вставала бледная, ущербная луна. Она освещала опустошенное болото и два силуэта в окне избы на краю света — солдата, который нашел свою войну, и ведунью, которая обрела свою слабость.
Утром, когда Степан вышел подышать воздухом, он увидел, что вся тропа от избы до деревни усеяна вороньими перьями. Черными, как смоль. Будто стая невидимых птиц прошла этим путем, сбрасывая оперение. Предупреждение или знак? Он не знал. Но знал одно — назад дороги нет.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))