Глава 24
Лев сорвался через две недели.
Она ждала его в ложе на камерном вечере. Он должен был петь Шуберта — нежного, прозрачного, требующего идеального контроля. Вместо этого он вышел на сцену с мутными глазами, забыл слова во втором куплете, а потом и вовсе умолк, глядя в зал с пьяной, бессмысленной улыбкой. Пианист пытался вытянуть паузу, но зал уже кашлял и переглядывался. Оля сидела, вцепившись в подлокотники, и чувствовала, как внутри нее что-то обрывается.
После концерта она не пошла за кулисы. Она вышла на улицу, в душную июньскую ночь, и поехала домой. К Сергею. К тишине пустой кухни. К чашке чая в одиночестве. Она приняла решение.
На следующий день Лев позвонил — виноватый, заплетающийся. Он не помнил, что случилось. Оля слушала его извинения минуту, две, а потом спокойно произнесла:
— Лев, я ухожу. Не звони мне. Прощай.
Он что-то кричал в трубку, но она уже положила телефон на стол и пошла на работу. Ей больше не было больно. Ей было ясно. Она не для того сбежала от пьяного мужа, чтобы попасть в руки пьяного любовника.
Место рядом с ней опустело. Ровно на две недели.
Нового мужчину Оля заметила не на сцене, а в буфете Белого зала. Был какой-то благотворительный прием, и она пришла одна — просто чтобы не сидеть дома, просто чтобы оставаться в этом мире, который уже стал ей родным. Она стояла у колонны с бокалом воды и наблюдала, как театральная публика пьет шампанское и сплетничает.
Он подошел сам.
— Вы не танцуете? — спросил он, и его голос — низкий, густой, с легкой басовитой вибрацией — прозвучал так неожиданно, что она вздрогнула.
Он был высок — выше Льва, — но не худой, а крепкий, ладно скроенный. Лет сорок. Темные волосы, тронутые серебром на висках, зачесаны назад с небрежной элегантностью. Лицо мужественное и спокойное: прямой нос, твердый подбородок с едва заметной ямочкой, тонкий шрам над левой бровью, придававший ему не хищный, а скорее бывалый вид. Глаза — цвета темного янтаря, теплые и умные. Он не был красив в привычном, оперном смысле — не было в нем той породистой, нервной красоты, что у Льва. Но от него исходила такая спокойная, уверенная сила, что Оля на секунду забыла, где находится.
— Я не умею, — ответила она, глядя на него снизу вверх.
— Я тоже, — он улыбнулся, и шрам над бровью чуть изогнулся. — Тогда просто постоим.
Они стояли у колонны, и он рассказывал ей о себе. Звали его Глеб. Глеб Арсеньев. Он был приглашенным солистом, баритоном, только что вернулся из Вены и теперь репетировал Грязного в «Царской невесте». Говорил он не спеша, с легкой самоиронией, без того надрыва и позерства, к которому Оля уже привыкла у артистов.
— Я вас видел раньше, — сказал он, отпивая из бокала. — Вы были с Самойловым.
— Была, — спокойно ответила она.
— А теперь?
— Теперь сама по себе.
Он кивнул, словно понял что-то.
— Это хорошо, — сказал он. — Когда человек — сам по себе, с ним можно говорить начистоту. Позвольте пригласить вас на ужин. Не как артист — как зритель.
— Я — зритель? — она вскинула бровь — этот жест она переняла у Льва и теперь носила как корону.
— Вы — главный зритель этого театра, — серьезно ответил Глеб. — Я заметил. Все говорят.
Ужин состоялся на следующий день. Глеб выбрал ресторан с террасой, увитой плющом, над рекой. Никакой кричащей роскоши — деревянные столы, свечи в стеклянных фонарях, запах жасмина с соседней клумбы. Оля была в простом белом платье, с распущенными волосами и почти без косметики. Но Глеб смотрел на нее так, словно она была в бриллиантах.
Они говорили долго. Оля рассказывала о себе так, как не рассказывала никому, — без утайки. О глубинке, о «Рассвете», о браке, который стал ширмой. Глеб слушал, не перебивая. Его темно-янтарные глаза внимательно смотрели на нее поверх бокала.
— Вы странный человек, — сказал он наконец. — Вы могли бы озлобиться. А вы — живая. Жадная до жизни. Это редкий дар.
— Это не дар. Это инстинкт самосохранения.
— Может быть, — он помолчал. — А знаете, Оля, я ведь тоже из глубинки. Из Вологды. Пешком в Москву поступал. Не взяли с первого раза.
— Не может быть, — она недоверчиво покачала головой.
— Может. Я до сих пор помню запах того вагона, в котором ехал. И то, как меня не взяли. И как я ночевал на вокзале. Вам я не скажу, что жизнь — это опера. Жизнь — это труд.
Оля вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает. Словно она долго держала груз на вытянутых руках, и вдруг кто-то подставил плечо.
Они стали встречаться. Сначала раз в неделю, потом чаще. Глеб не напивался. Глеб не устраивал сцен. Глеб не требовал, чтобы она была его музой или его зрителем. Он просто был рядом — спокойный, надежный, зрелый.
Их первая ночь случилась через месяц. В его квартире — большой, светлой, с видом на парк и без кричащего барокко. Он был нежным и внимательным, но одновременно сильным и ведущим. Его тело — зрелое, крепкое, с мягкой порослью на широкой груди — дышало теплом и уверенностью. Когда он касался ее своими крупными, сильными руками, Оля чувствовала себя защищенной. Это было не пламя, которое сжигает, а ровный, жаркий огонь, согревающий до костей.
— Ты прекрасна, — прошептал он потом, глядя в ее лицо и гладя большим пальцем по скуле. — Я не буду говорить, что люблю тебя. Мне сорок два, я уже не верю в слова. Но я хочу, чтобы ты была со мной.
— Я с тобой, — ответила она, прижимаясь к его плечу.
Театр снова загудел. Олю видели то с Самойловым, то одну, теперь — с Арсеньевым. Шепотки бежали за ней по коридорам, но она не обращала внимания. Алексей, молодой баритон, все еще бросал на нее голодные взгляды, но приближаться не решался. Лев, говорят, запил еще сильнее и уехал лечиться в санаторий. Оля выслушала эту новость спокойно. Война не удалась — что ж, бывает.
Глеб был другим. С ним она чувствовала себя не просто желанной, но равной. Он никогда не называл ее музой. Он называл ее Олей. И произносил это имя так, словно оно само по себе было драгоценностью.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ