Глава 22
Май в том году случился ранним и жарким. Город плавился в белом солнце, асфальт пузырился, и даже привычный запах бензина и пыли казался Оле сладким. Она шла по Главной аллее, обмахиваясь программкой, и чувствовала, как влажный ветер с реки путается в ее пепельно-русых волосах, распущенных по плечам. Жизнь была прекрасна.
Театр закрыл сезон, но для Оли он не закрывался никогда. Она стала здесь своей — не актрисой, не певицей, а кем-то более elusive и, пожалуй, более важным. Любовницей премьера. Его талисманом. Его тенью, которая всегда на полшага позади, но без которой он не выходил на поклоны.
В то утро Лев позвонил ей, когда она еще сидела на кассе в «Рассвете» и пробивала хлеб и молоко сонным пенсионерам.
— Сегодня в шесть, — произнес он в трубку своим низким, обволакивающим голосом, который даже в телефонном динамике заставлял ее сердце биться чаще. — В белом зале. Камерный концерт. Будет пресса. Я хочу, чтобы ты была рядом.
— В белом зале? Там же только для избранных, — она невольно понизила голос, прикрывая трубку ладонью.
— Ты и есть избранная. Для меня, — в его интонации промелькнула улыбка. — Надень то серое, с открытой спиной. Я его обожаю.
И он положил трубку, не дожидаясь ответа. Лев всегда так делал — принимал решения за них обоих, и Оле это нравилось. Это было так непохоже на вялое равнодушие Сергея или на осторожную нежность Николая Алексеевича. Лев был стихией, и она с радостью тонула в нем.
Серое платье висело в шкафу, дожидаясь своего часа. Оля купила его на деньги, которые Лев сам вложил ей в руку — «не смей отказываться, это инвестиция в мое вдохновение». Оно было из тяжелого, струящегося шелка, цвета грозового неба, и сидело так, словно его шили прямо на ней. Когда она надела его в тот вечер, собрав волосы в низкий, небрежный пучок и подведя свой большой, мягкий рот вишневой помадой, то сама себе показалась чужой — слишком холеной, слишком уверенной. Слишком счастливой.
Сергей, когда она выходила, поднял глаза от телевизора.
— Опять к девкам? — буркнул он, пережевывая бутерброд.
— Ага, — бросила она, поправляя сережку.
— Ну, бывай.
Он даже не заметил серого шелка. Не заметил, как она похудела и расцвела одновременно. Он вообще ничего не замечал. И это было идеально.
Белый зал филармонии был невелик — мест на сто, не больше, — но каждая деталь в нем дышала роскошью. Белоснежные панели с золотой лепниной, хрустальная люстра, рояль с откинутой крышкой, источающий запах лака и старых струн. Публика собралась изысканная: дамы в вечерних туалетах, мужчины в смокингах, несколько критиков с блокнотами. Оля вошла под руку со Львом, и по толпе пробежал шепоток.
Она уже привыкла к этим взглядам. Кто она? Новая пассия Самойлова? Откуда он ее взял? Кто ее родители? Она не была аристократкой, не была актрисой — она была никем, кассиршей из универсама. Но именно это, казалось, делало ее еще более загадочной. Она была чистой доской, на которую каждый мог проецировать свои фантазии.
Лев усадил ее в первом ряду, прямо напротив рояля, и, прежде чем подняться на сцену, поцеловал ее руку — открыто, демонстративно, при всех.
— Это для тебя, — шепнул он.
Концерт был камерный. Только он и пианист — сухой, нервный старик с копной белых волос. Лев пел романсы — Рахманинова, Чайковского, Глинки. Его голос, казалось, заполнял весь зал до последней щели, вибрировал в хрустале люстры, дрожал в ее груди. Оля сидела, не шевелясь, и по ее щекам, как всегда, текли слезы.
Но сегодня она плакала не только от красоты. Она плакала от чувства обладания. Этот человек, этот голос, этот гений — он принадлежал ей. Когда он пел «Не пой, красавица, при мне», его темно-карие глаза были устремлены прямо на нее, и Оля физически ощущала, как звук его голоса проникает в нее, наполняя каждую клеточку.
После концерта был фуршет. Шампанское, клубника в шоколаде, канапе с икрой. Оля стояла у окна с бокалом, и к ней то и дело подходили — познакомиться, перекинуться парой фраз, оценить. Она отвечала коротко и с достоинством, но внутри все ликовало. Ее признали. Ее приняли.
— Вы — его муза, да? — спросила пожилая дама в жемчугах.
— Я — его зритель, — ответила Оля.
— О, это гораздо больше, — дама улыбнулась. — Зритель — это единственный, ради кого стоит петь.
Позже, когда они остались вдвоем в опустевшем Белом зале — только они и старый пианист, допивающий коньяк в углу, — Лев подошел к роялю и сел на круглый табурет. Пальцы его пробежались по клавишам, извлекая тихую, меланхоличную мелодию.
— Это не для публики, — сказал он. — Это для тебя. Иди сюда.
Оля подошла и встала за его плечом, глядя, как его длинные, музыкальные пальцы летают над слоновой костью.
— Я знаю, что ты не хочешь на сцену, — тихо сказал он, не прерывая игры. — И это правильно. Сцена — она забирает. А ты — ты даешь. Ты даешь мне силы.
— Я ничего не делаю, — ответила она.
— Ты существуешь, — он поднял глаза, и в их темной глубине блеснули искры. — Этого достаточно.
В гримерке, куда они перебрались позже, он снова был ненасытен. Его поцелуи были жадными, руки сжимали ее плечи до легкого синяка, но Оля не возражала. Она впитывала его страсть, как сухая земля — дождь. Когда они упали на диван, сбив со столика гору букетов, она засмеялась — легко и свободно.
— Ты чего? — спросил он.
— Просто подумала: я — самая счастливая кассирша на свете.
— Ты не кассирша, — серьезно ответил он. — Ты — тайная королева Оперного.
Домой она вернулась за полночь. Квартира спала. Сергей храпел на диване, приоткрыв рот с квадратной челюстью, и его ручища свесилась на пол. Оля сняла серое платье, убрала его в шкаф, накинула старый халат и заварила себе чай.
Она думала о том, что Лев прав. Ей не нужна сцена. Ей нужна изнанка сцены — власть без ответственности, блеск без зависти, любовь без быта. Она сидела в темной кухне, прихлебывая чай, и улыбалась. Где-то далеко, за городской чертой, у старой яблони, наверное, еще горел свет. Но она об этом не думала. Она думала о завтрашнем вечере, о новой репетиции, на которую ее позвал Лев, и о том, какое платье надеть.
Жизнь удалась.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ