Глава 23
Июнь ворвался в город грозами и духотой. Оперный театр опустел — сезон закрылся, труппа разъехалась кто на гастроли, кто в отпуска. Но Лев Самойлов не уезжал. Он говорил, что ему нужно готовить новый репертуар, что Милан подождет, что он не хочет оставлять Олю одну. Она слушала, кивала и не спрашивала лишнего. Но правда была в другом: Льва не отпускали из театра. Вернее, не отпускала его собственная слабость.
Впервые она заметила это в середине месяца. Они сидели в ресторане «Савой» — том самом, куда когда-то звал ее Иван. Лев заказал утку и бутылку красного, потом еще одну, потом коньяк. Оля смотрела, как меняется его лицо — смуглая кожа бледнеет, темно-карие глаза стекленеют, а голос, тот самый божественный голос, становится громче и развязнее.
— Ты много пьешь сегодня, — тихо заметила она.
— Я артист, — отмахнулся он, плеснув себе еще коньяка. — Мне можно. Мы все пьем. Без этого нервная система не выдерживает.
Она не спорила. Но в груди шевельнулся холодок. Она вспомнила Сергея — его вечерние бутылки пива, мутные глаза, храп на диване. Неужели и Лев?..
Нет. Он был другим. Он был гением. Гениям простительно.
В тот вечер он много говорил — о своем детстве в Одессе, о матери-пианистке, о побеге в Москву, о первом успехе. Оля слушала завороженно, но где-то на середине его монолога поймала себя на мысли, что слушает сценарий. Отработанный, заезженный. Словно он рассказывал это уже сотне женщин до нее.
Она тряхнула головой, отгоняя дурные мысли. Она любила его. Она ему верила.
Второй звоночек прозвенел на закрытой вечеринке у баритона Громова. Громов, грузный, пышущий здоровьем мужчина с окладистой рыжей бородой, давал прием в честь своего сорокапятилетия. Собрался весь цвет труппы — солисты, концертмейстеры, даже главный дирижер заглянул на час.
Оля вошла под руку со Львом, и по толпе, как всегда, пробежал шепоток. Она была в черном бархатном платье, которое Лев привез ей из Милана, — строгом и одновременно провокационном, с высоким разрезом на бедре. Ее пепельно-русые волосы были уложены в высокую прическу, открывая длинную, изящную шею и острые ключицы. Большой, мягкий рот тронут алой помадой, а в медовых глазах горел тот особый, чуть насмешливый огонек, который она приобрела за месяцы рядом с тенором.
— Ты сегодня ослепительна, — шепнул ей на ухо кто-то.
Она обернулась. Это был молодой баритон, новенький в труппе, — высокий, светловолосый, с голубыми, как лед, глазами и обаятельной, мальчишеской улыбкой. Его звали Алексей. Он был недавно принят в театр из консерватории и еще не успел обрасти цинизмом.
— Спасибо, — холодно ответила она и отвернулась.
Но Алексей не отставал. Он возникал рядом то с бокалом шампанского, то с пирожным на тарелочке, то с глупым комплиментом. Его ледяные глаза откровенно раздевали ее, и Оля чувствовала это кожей. Ей было неприятно, но одновременно и лестно. Она поймала себя на мысли, что сравнивает его со Львом — молодой, свежий, непьющий (от него пахло мятой, а не коньяком), но… пресный. Нет, такие мужчины ей не нужны.
— Алексей, вы слишком настойчивы, — сказала она наконец, принимая из его рук очередной бокал.
— Я просто ценю прекрасное, — ответил он. — А вы — самое прекрасное в этом зале.
— Я спутница Льва Борисовича. Пожалуйста, не забывайте об этом.
— Ах, Лев Борисович, — баритон вздохнул с притворной печалью и покосился в угол зала.
Оля проследила его взгляд и замерла.
Лев стоял у барной стойки, облокотившись на нее так, словно ноги его не держали. В одной руке он сжимал стакан с виски, другой размахивал перед лицом пианиста, что-то громко и пьяно доказывая. Его смуглое лицо раскраснелось, глаза остекленели, а на губах пузырилась слюна. Он был откровенно, безобразно пьян.
— Лев, — Оля подошла к нему и взяла за локоть. — Может, пойдем?
— Куда? — он мутно уставился на нее. — Здесь весело! Послушай, Сережа, — он снова повернулся к пианисту, — я тебе говорю, в третьем акте tempo было не то. Ты опять тянул!
— Лев, прошу тебя, — Оля потянула его за рукав.
— Отстань! — рявкнул он, вырывая локоть. Стакан качнулся, и виски выплеснулось ему на рубашку. — Ну вот! Теперь я в луже! Ты довольна?!
Оля оцепенела. На них оборачивались. Алексей стоял поодаль и смотрел с брезгливым любопытством. Оля почувствовала, как к бледным скулам приливает жар унижения.
— Мы уходим, — твердо сказала она и, не слушая его протестов, подозвала гардеробщика.
В такси Лев почти сразу отключился. Его голова, тяжелая и горячая, упала ей на плечо. От него несло перегаром, мокрой рубашкой и одеколоном. Оля сидела, глядя в окно, и молчала.
Она не плакала. Она анализировала.
Пьянство Льва не было случайным. Оно было системой. Она вспомнила намеки, которые слышала раньше, но не хотела слышать: «Лев Борисович у нас мастер пропустить рюмочку», «Ты бы присмотрела за ним, Оленька», «В прошлом году он чуть не сорвал гастроли — запил на неделю». Теперь эти намеки складывались в отчетливую, пугающую картину.
А те знаки внимания от других артистов? Алексей сегодня, на прошлой неделе — тенор из приглашенных, на прошлом концерте — какой-то меценат с масленым взглядом… Они видели, что Лев слаб. Они видели трещину и пробовали ее на зуб.
Она смотрела на спящего Льва — его прекрасное, породистое лицо, обмякшее во сне, длинные музыкальные пальцы, испачканные виски, — и думала.
Он был великим. Он был ее пропуском в мир, о котором она мечтала. Но теперь она понимала: за этот пропуск придется платить. И цена могла оказаться выше, чем она рассчитывала.
Утром Лев проснулся с жестоким похмельем. Он сидел на кухне в халате, сжимая голову, и пил рассол, который Оля приготовила ему заранее.
— Прости, — хрипло сказал он, не поднимая глаз. — Я вчера… перебрал.
— Ты часто перебираешь? — спросила она ровно, садясь напротив.
— Случается, — он повел плечом. — Это наша профессия. Мы все пьем.
— Ты говорил.
Повисла пауза.
— Лев, — Оля подалась вперед, и ее медовые глаза уперлись в него. — Я не буду терпеть пьянства. Я сбежала от одного мужчины, который топил жизнь в пиве. Я не хочу бежать от второго.
— Ты сравниваешь меня с твоим муженьком-водилой? — вскинулся он. — Я — Самойлов! Я не какой-нибудь…
— Ты — человек, — перебила она. — И если ты не умеешь вовремя остановиться, твой талант тебя не спасет.
Лев долго смотрел на нее, и в его темно-карих глазах боролись стыд, гнев и обида. Потом он опустил голову.
— Я постараюсь, — глухо сказал он. — Ради тебя.
— Постарайся, — мягче ответила она и положила ладонь на его руку.
Но в глубине души она уже вела счет. Один проступок. Одно предупреждение. Она любила его — да, — но больше она не позволит себя разрушать. Она слишком дорого заплатила за то, чтобы стать той, кем стала.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ