Кувалда стояла у его ноги. Между плитой и холодильником уже валялась куча штукатурки, и розовая обойная пыль садилась Ольге на волосы — она чувствовала, как пыль садится, и не двигалась.
— Витя, остановись. Витя, я тебе говорю.
— Оль, ну ты чего. Мы же договорились.
— Мы не договаривались сносить стену сегодня. Мы договаривались — посмотреть.
Он отставил кувалду, посмотрел на неё снизу вверх — он всегда так делал, когда хотел показать, что говорит ласково. Ласково и как с дурочкой.
— Слушай. Ну Оль. Ну сделаем студию, не ной — ты же не архитектор. Я в этом разбираюсь, я тебе сто раз говорил. Стена не несущая, я простучал.
— Ты простучал.
— Простучал. Свет вот тут проведём по-другому, кухню развернём, и будет квартира-конфетка. Сама потом спасибо скажешь.
Ольга смотрела на дыру в стене размером с детский кулак. Дыра дышала холодом — оттуда, из спальни, где раньше стоял мамин шкаф, тянуло сыростью и каким-то совершенно чужим запахом.
— Это вообще не твоё дело, — сказала она тихо.
— Что не моё?
— Стену ломать. Это не твоё дело.
Виктор пожал плечами, поднял кувалду и снова ударил. От второго удара дыра стала размером уже с голову, и Ольга услышала, как с той стороны что-то посыпалось — наверное, остатки маминой полки с книгами. Книги она ещё не разобрала. Полгода как мамы нет, а книги стоят.
— Лариска приедет — обрадуется, — сказал Виктор, отряхивая руки. — С Тёмой им тут — самое то. Простор.
С Виктором Ольга познакомилась в МФЦ. Она пришла оформлять документы на наследство, он — менять паспорт. Сорок восемь ему, ей пятьдесят два. Сидели рядом на жёстких стульях, он спросил, не одолжит ли ручку, она дала, разговорились.
Через две недели он уже привозил ей продукты из «Пятёрочки», через месяц — ночевал. Через три — перевёз свои вещи из съёмной комнаты на Юго-Западной.
Прописан Виктор был в Тамбове, у матери. В Москве жил пятнадцать лет, всё по съёмным углам.
Когда он спросил про квартиру — это её квартира? — Ольга кивнула.
Ну да, кивнула. Не уточнила.
А уточнять было что. Квартиру в девяностых приватизировали на маму и на маминого двоюродного брата Сергея Петровича — он тогда был прописан, у него с женой ребёнок маленький, доли посчитали по головам, маме досталось четверть, Сергею три четверти. Сергей потом куда-то уехал, годами не объявлялся, мама про него старалась не вспоминать. Мама умерла осенью — свою четверть завещала Ольге. Нотариус посмотрел документы, развёл руками: «У вас, Ольга Михайловна, четверть. С остальным разбирайтесь с сособственником, если найдёте». Ольга решила пока не разбираться. Жила одна, прописана с девяностых. Кто к ней полезет.
Виктору она этого не рассказывала. А зачем. Мужчина любит, когда у женщины всё стабильно. И вроде же ничего не врала — просто не уточняла.
— Оля, я приехала.
Лариса стояла в прихожей с двумя чемоданами и коляской. Из коляски торчала рука с печеньем. Тёма, четыре года, печенье «Юбилейное», размазанное по щеке.
— Папа сказал, тут ремонт.
— Папа поспешил, — сказала Ольга и отступила, пропуская.
Лариса прошла, не разуваясь. Сапоги были мокрые — на улице мокрый снег, апрель в этом году дурацкий, сначала жара до плюс пятнадцати, потом обратно зима. Грязные следы пошли по линолеуму на кухню, к дыре.
— Ого, — сказала Лариса. — А чего вы остановились? Вон ещё полстены.
— Лариса, ты надолго?
— Ну как папа скажет.
Виктор вышел из ванной, вытирая руки. Обнял дочь, потрепал внука по голове.
— Девочки, давайте без этого. Ольга Михайловна женщина мудрая, всё понимает. Лариска, разбирай вещи, спальня твоя.
— Какая спальня моя?
— Большая. Где раньше Олин шкаф стоял. Мы Оле в гостиной диван поставим, она и так почти всё время на диване сидит, у телевизора.
Ольга посмотрела на него. Он посмотрел в ответ — спокойно, по-хозяйски.
— Витя.
— А?
— Это моя спальня.
— Оль, ну мы же одна семья. Какая разница, кто где. Лариске с ребёнком на диване в гостиной — сама подумай.
Тёма потянул печенье из руки и размазал второй половиной по обоям. Лариса не заметила. Лариса уже катила чемодан в мамину комнату.
К пятнице в большой комнате стояла Ларисина двуспальная кровать, привезённая Виктором с какого-то Авито за восемнадцать тысяч. На балконе сушились детские колготки. В холодильнике появились йогурты «Активиа», которых Ольга не покупает, и три бутылки кефира — Лариса утром пила кефир натощак, говорила, для пищеварения.
Ольга спала в гостиной на раскладном диване. Диван был старый, мамин ещё, и пружина впивалась в поясницу. Утром она просыпалась с такой болью, что не могла повернуть голову.
В субботу Виктор снова взялся за стену.
— Витя, я тебя прошу. Не надо.
— Оль, ну мы же решили.
— Мы не решили.
— Лариска, скажи матери... тьфу, Оле скажи, что так лучше будет.
Лариса, не отрываясь от телефона:
— Так лучше будет.
Виктор кивнул и ударил кувалдой. Дыра уже была в полстены — он ломал её всю неделю, по часу вечерами, аккуратно, как ему казалось, чтобы пыли поменьше. Пыли всё равно было везде. На люстре, на подоконнике, в чашке с заваркой.
— Слушай, — сказала Ольга, — а ты вообще в курсе, что для перепланировки разрешение нужно?
— Какое разрешение.
— Из жилинспекции. БТИ.
— Оль, ты сериалов насмотрелась. Кто проверять-то будет. Мы свои в своей квартире что хотим, то и делаем.
— Свои.
— Конечно свои. Распишемся летом — официально свои станем.
И ударил ещё раз.
В понедельник позвонили в дверь.
Ольга открыла, в дверях стоял мужчина лет шестидесяти пяти, в куртке, с папкой под мышкой. За ним — участковый.
— Здравствуйте. Журавлёв Сергей Петрович. Я собственник трёх четвертей этой квартиры.
Ольга молча смотрела на него.
Сергей Петрович смотрел в ответ. Глаза у него были мамины — серо-зелёные, с прищуром.
— А чего у вас тут грохот стоит? Соседи снизу написали заявление.
Из кухни высунулся Виктор.
— Какие соседи. Какой собственник. Вы кто вообще?
— Я Сергей. Сергей Журавлёв. А вы кто, простите, на моей жилплощади?
— На вашей? Это её квартира.
— Её четверть. Мои три четверти. Свидетельство показать?
Виктор повернулся к Ольге. Медленно повернулся.
— Оль. Это что такое?
Ольга не ответила.
Сергей Петрович достал из папки бумаги, развернул, показал участковому. Участковый кивнул, прошёл на кухню, посмотрел на стену, на кувалду, на кучу штукатурки.
— Так. А разрешение на перепланировку у нас имеется?
— Нет никакого разрешения, — сказал Сергей Петрович. — Я согласия не давал. По двести сорок седьмой статье — без согласия всех собственников ни шагу.
— Это что за статья ещё.
— Гражданский кодекс, мужчина. Гражданский кодекс Российской Федерации.
Лариса вышла из спальни с Тёмой на руках. Тёма жевал «Юбилейное».
— А вы кто? — спросила она.
— А вы кто?
— Я тут живу.
— На каком основании?
Лариса посмотрела на отца. Отец смотрел на Ольгу. Ольга смотрела в пол.
— Так, — сказал участковый. — Гражданка, ваши документы. Гражданин, ваши. И вы тоже, женщина с ребёнком.
Когда они ушли — участковый, Сергей Петрович, — на кухне повисла такая тишина, какой Ольга в этой квартире за всю жизнь не слышала. Даже когда мама умирала, и то соседский ремонт за стеной долбил.
— Оля, — сказал Виктор. — Оля, я не понял.
— Что не понял.
— Это что, не твоя квартира?
— Моя четверть.
— Че-тверть?
— Я тебе не врала, Витя. Я просто не уточняла.
Лариса засмеялась. Засмеялась громко, неприятно, с подвыванием.
— Папа, ну ты лошара.
— Лариска, заткнись.
— Нет, ну правда. Папа, ты лошара. Я тебе говорила, проверь документы. Я тебе на первой неделе говорила.
— Лариска, я сказал — заткнись.
Виктор сел на табуретку у дыры в стене. Сел тяжело, как мешок с картошкой кладут.
— Я тут двести тысяч вбухал. Линолеум новый. Сантехнику в ванной. Кафель на кухню купил — лежит в подвале, плитка по семь штук метр.
— Витя, я тебя просила не покупать кафель.
— Я в этом разбираюсь.
— Витя.
— Что Витя. Что Витя. Я тебе теперь — никто? После всего?
Ольга посмотрела на него. На Ларису. На Тёму, который сидел на полу и катал по линолеуму штукатурку.
— Витя, забирайте вещи. Все втроём.
— Куда забирать.
— Куда хотите.
— Ольга, ты в своём уме? У нас Лариска с ребёнком. У нас Тамбов далеко. У меня тут работа.
— Снимите квартиру.
— На какие шиши я квартиру сниму? Я тебе говорю — двести тысяч в эту дыру вбухал!
— В чужую дыру, Витя. В чужую.
Они съехали за два дня. Лариса орала, что не пойдёт на улицу с ребёнком, что папа обещал, что у Тёмы тут уже игрушки разложены и режим. Виктор молчал. Молчал и таскал свои сумки — три большие, клетчатые, китайские. У него и не было больше ничего, у Виктора, кроме трёх клетчатых сумок и кувалды.
Кувалду он, кстати, забрал.
— Это моя, — сказал. — Я её на стройке покупал, ещё в две тысячи восьмом.
— Бери.
— И дрель моя.
— Бери дрель.
— И телевизор. Помнишь, я тебе телевизор привозил, на новый год.
— Витя, телевизор мамин. Сорок дюймов «Самсунг», она при мне покупала в «Эльдорадо». Я тебе чек могу показать.
Он помолчал. Потом сказал:
— Ну тогда хоть кафель забери. Я с подвала вытащу.
— Забирай кафель.
Они уехали к подруге Ларисиной бывшей одноклассницы, которая сдавала комнату в Балашихе за тридцать тысяч. Тридцать в месяц, плюс коммуналка, плюс залог.
Виктор посчитал, посчитал ещё раз, выругался и попросил у Ольги в долг.
— Нет.
— Оля, я отдам.
— Витя, нет.
Дверь захлопнулась. Ольга осталась одна с дырой в стене размером с человека.
Сергей Петрович позвонил вечером.
— Ольга, давайте я заеду. Поговорим по-родственному.
Он приехал, посмотрел на дыру, покачал головой.
— Это сколько ж надо мозгов не иметь, чтобы в чужой квартире стену ломать.
— Сергей Петрович, я компенсирую.
— Из своей четверти? — он усмехнулся. — Слушай. Я в Краснодаре живу, в Москву возвращаться не собираюсь. Давай так: ты выкупаешь мои три четверти. По рынку, без обмана. Я тебе год дам на оплату, частями.
— А сколько?
— Десять с половиной я хочу. Квартира четырнадцать стоит, минус твоя доля — ну, грубо так, десять с полтиной за мои три четверти.
— Четырнадцать вся квартира?
— Да я по «Циану» смотрел. Сорок шесть метров, второй этаж, район нормальный. Четырнадцать — и это я ещё по-божески.
Ольга посчитала в уме. У неё было отложено триста сорок тысяч на чёрный день. Был старый Sandero, тысяч за четыреста ушёл бы. И зарплата кассиром в «Магните» — пятьдесят пять чистыми.
— Не потяну.
— А ты потяни. Иначе суд. По малозначительной доле — твоей доле — иск, принудительный выкуп. Тебе компенсацию деньгами, а квартиру мне. Знаешь такую процедуру?
Знала. Ольга смотрела передачи.
— Подумаю.
— Думай. До июня думай.
Через две недели пришло письмо из суда. Виктор Алексеевич Сухарев требовал с Ольги Михайловны Журавлёвой возмещения расходов на улучшение жилого помещения по адресу — далее адрес — в сумме двести двенадцать тысяч четыреста рублей. С приложением чеков. С приложением свидетельских показаний Ларисы Викторовны Сухаревой.
Ольга прочитала, перечитала.
Потом полезла в ГАС «Правосудие» через «Госуслуги», написала встречный иск. По двести сорок седьмой ГК — порча общего имущества, ущерб от незаконной перепланировки. Сергей Петрович обещал быть третьим лицом и подтвердить.
Сумму ущерба ей оценил знакомый прораб, к которому она съездила с фотографиями. Прораб посмотрел, поцокал.
— Стена не несущая, повезло. Но штукатурка, проводка, восстановление кладки, выравнивание — тыщ четыреста минимум. И это без согласования с жилинспекцией. А согласование задним числом — это ещё штраф и плюс юрист.
— Четыреста.
— Минимум, Оля. Минимум.
Виктор позвонил в субботу. Ольга подняла, потому что не посмотрела на экран.
— Оль, ты что, в суд на меня подала?
— Витя, ты первый подал.
— Я подал на свои вложенные деньги!
— А я — на свою сломанную стену.
— Оль, ну ты совсем... Ну ты совсем чужая стала. Я же тебе как родной. Я же у тебя жил.
— Ты у меня жил.
— Ну я и говорю!
— Витя, ты у меня жил. Ел. Пил кофе. Вещи разбрасывал. Ничего не платил за коммуналку — я платила. Это я тебя содержала, а не ты меня.
— Я тебе ремонт делал!
— Ты мне квартиру ломал, Витя. Ты мне маминой полки лишил. Там книги стояли. Маминой полки больше нет, Витя. Знаешь, что я нашла под штукатуркой? Открытку. Мама папе писала, ещё до моего рождения. Подсунула за полку, и забыли. Семьдесят третий год. Папы двадцать лет нет. Мамы полгода.
Виктор молчал.
— Витя, не звони мне.
— Оль, подожди. Ну Лариска же с ребёнком. Тёмке нужно...
— Тёмке нужно, чтобы его мать работу нашла, а не на папе сидела в тридцать лет.
— Оля.
— Витя, до свидания.
Суд был в июне. Жарко было — Москва в плюс двадцать восемь, в коридоре суда дышать нечем. Ольга сидела в синей блузке, которую купила специально, в «Глории Джинс» на распродаже за тысячу двести. Сергей Петрович приехал из Краснодара, был в льняном пиджаке.
Виктор пришёл с Ларисой. Лариса оставила Тёму у соседки в Балашихе, сказала об этом громко, так, чтобы все услышали — какая она мать, как ей тяжело, какая трагедия.
Судья выслушала. Посмотрела документы. Посмотрела фотографии разломанной стены. Посмотрела на Виктора. Посмотрела на свидетельство о праве собственности Сергея Петровича — на три четверти. На свидетельство Ольги — на одну четверть.
— А вы, гражданин Сухарев, на каком основании производили работы в квартире, которая вам не принадлежит?
— Я гражданский супруг.
— Гражданский супруг — это не собственник. Согласие сособственников у вас было?
— Я не знал, что есть сособственник.
— Это ваши проблемы, не суда.
В иске Виктору отказали. По встречному — взыскали с него триста восемьдесят семь тысяч. Триста восемьдесят семь тысяч, которых у Виктора не было, нет и в ближайшие пять лет не предвидится. Приставы будут списывать с зарплаты до пятидесяти процентов, пока не выплатит.
Из коридора суда Ольга вышла первой. Виктор стоял у лифта с Ларисой, что-то ей говорил, Лариса дёргала плечом. Ольга прошла мимо.
— Оль, — сказал он в спину. — Оль, ну подожди.
Она не обернулась.
В августе Ольга оформила ипотеку. Под залог самой квартиры. Десять с половиной миллионов на двадцать лет, ставка восемнадцать с половиной. Подписала бумаги в «Сбере», вышла на улицу — Тверская, август, асфальт плавится — и поняла, что теперь должна банку до семидесяти двух лет.
Сергей Петрович свою часть отдал. Подписали у нотариуса, выпили в кафе по чашке капучино.
— Прости, что свалился тебе на голову.
— Это вы простите. Что про вас не знала.
— Да брось. Мама твоя меня прописала ещё в девяносто пятом, я уехал и забыл. Это я виноват.
Они посидели молча. Потом Сергей Петрович допил, попрощался, уехал на такси в аэропорт.
Ольга пошла домой пешком. Шла, считала: пятьдесят пять зарплата, минус ипотека, минус коммуналка, минус еда. Не сходится. Подработка нужна. Может, мыть подъезды по вечерам. Или сидеть с чьим-то ребёнком — соседка с третьего этажа искала, кто посидит с её внучкой по выходным.
Дома Ольга достала из тумбочки ту самую открытку — мамину, из-под полки. Перечитала. Положила в книгу — в «Анну Каренину», на сто двенадцатую страницу, где у мамы была закладка с прошлой осени. Закрыла книгу. Поставила на полку.
Полку Ольга сколотила сама. Из досок, которые остались от Витиного «ремонта». Кривовато получилось, но держится.
На кухне пахло свежей краской. На стене висел календарь, на нём пятнадцатое число было обведено красным — платёж по ипотеке. Ольга налила себе чаю и села за стол.
Спина больше не болела. Кровать она перенесла обратно в спальню в первый же вечер.