Ольга Степановна стояла в прихожей с двумя пакетами и сумкой через плечо, а Лера, не оборачиваясь, прикручивала к стене новую вешалку.
— Мам, ты только обувь свою забери, ладно? А то Дане некуда ставить кроссовки.
Мать взрослой дочери — это, оказывается, не та, кого встречают. Это та, чьи тапочки мешают.
— Лер, я в комнату пройду?
— Так мы там как раз. Дань, отодвинь, пожалуйста, коробку.
Из её собственной комнаты — с её обоями, с её шкафом, в котором три года висело зимнее пальто — выглянул зять. Высокий, в трусах и футболке с надписью на английском. Кивнул вежливо.
— Здрасьте, Ольга Степановна.
— Здравствуй, Даня.
До свадьбы она его видела ровно два раза, и оба раза мельком — Лера приводила его «на пять минут забрать сумку». Теперь он стоял в её комнате в трусах и был ей кем-то.
Она прошла мимо них на кухню. Поставила пакеты на табурет. На холодильнике висел магнит, которого она не покупала, — Эйфелева башня. Лера, видимо, привезла откуда-то. Хотя в Париже она не была, Ольга это точно знала. На свадьбу, по словам Леры, копили вдвоём, копили долго, даже ездили вместе в Анапу. Но к матери в дом Даня до этого почти не заходил.
— Мам, ты чай будешь? — Лера зашла, глаза не поднимая. — Я сейчас уберу со стола, мы тут с Даней документы разбирали.
— Какие документы?
— На квартиру. Мы же подаём на ипотеку, я тебе говорила.
Говорила. Месяц назад. Тогда же и попросила: мам, мы только до конца лета, пока копим первоначальный, пока документы, пока всё — поживём у тебя? У моих негде, ты же знаешь, там бабушка лежачая. А у тебя двушка, ты одна. Ну месяц-полтора максимум.
Ольга тогда сказала да. Сразу. Как мать говорит дочери да, не задумываясь — потому что задумываться тут вроде как стыдно.
— Лер, а где я-то спать буду?
Лера наконец подняла глаза. Удивлённо. Как будто вопрос был неуместный.
— Ну в зале же, мам. Там диван. Ты же сама говорила, что он раскладной.
— Он раскладной, да. Только он у стенки впритык, я его тридцать лет не раскладывала.
— Так разложишь.
И всё. Разговор кончился. Лера ушла в комнату — в её комнату, — Даня там что-то двигал, и через тонкую стенку было слышно, как они смеются.
Ольга села на табурет рядом с пакетами. В одном пакете была колбаса, в другом — стиральный порошок и пачка её таблеток от давления. Она их купила сегодня в аптеке, потому что у неё закончились. И весь обратный путь, в автобусе, она думала: какая хорошая всё-таки получилась свадьба. И как Лера была красивая. И как Даня смотрел на неё.
Это было три недели назад.
Ночью диван не разложился. Точнее, разложился, но криво, потому что одна ножка упёрлась в плинтус. Ольга поспала так, наискосок, поджав ноги. Утром болела поясница. На кухне Лера варила овсянку.
— Доброе, мам. Ты как?
— Нормально.
— Слушай, мы с Даней подумали — может, мы холодильник перевернём? А то ручка с этой стороны, неудобно подходить.
— Этому холодильнику двадцать лет, Лер. Он уже привык.
Лера засмеялась — приняла за шутку. Хотя Ольга не шутила.
К обеду пришла Тамара Ильинична, соседка с пятого. Принесла, как всегда, банку огурцов — не отказывайся, у меня лишние, на балконе стоят, девать некуда. Села на табурет, осмотрелась.
— Оль, а это чьи кроссовки в прихожей?
— Зятя.
— Зять заехал?
— Заехал. С Лерой. На месяц.
— На месяц, — Тамара Ильинична повторила медленно. — Угу. Я вчера, между прочим, в окно видела, как ты с пакетами перлась. Зять-то не переломился навстречу выйти?
— Тамар, у него работа.
— Угу. У всех работа. И ты где спишь?
— На диване в зале.
— Угу, — снова. — Слушай, а ты Витьке-то звонила?
— Зачем мне Витьке звонить.
— Ну он же рядом. Ему ремонт год назад делали, у него хорошо. И один.
— Тамар, я с ним двенадцать лет как развелась. Я ему звонить буду — на диване чужом спать?
— А чужому зятю комнату отдавать не чужое?
Ольга промолчала. Тамара Ильинична — она из тех, кому прямо хочется ответить грубо, и поэтому лучше молчать. Потому что по сути-то она права. Только толку от её правоты.
— Я не отдавала, — сказала Ольга наконец. — Они сами зашли.
— Ну да. Зашли. А ты — вышла. Видишь, как.
В пятницу на работе Ольга получила премию — небольшую, но получила. Шла домой и думала: куплю торт, посидим, отметим. Лера же любит «Прагу». Зашла в «Магнит», взяла «Прагу», взяла бутылку лимонада, потому что лимонад Даня пьёт, она заметила. Сорок минут стояла на кассе.
Дома Лера была одна, на кухне, с телефоном.
— Мам, ты купила торт? — обрадовалась. — О, как кстати! Слушай, мы как раз с Даней решили сегодня к его родителям съездить. Возьмём с собой, ладно? У Даниной мамы там стол шикарный собирается, неудобно с пустыми руками.
— Лер, я премию получила. Я хотела с вами вместе посидеть.
— Ой, мам, ну завтра посидим. Нас там люди ждут. И ты же на диете вроде? Тебе самой нельзя.
— Я не на диете.
— Ну, по возрасту тебе вредно. Я тебе яблоко куплю по дороге.
Лера сняла торт со стола вместе с лимонадом — лимонад подмышку, торт в пакет. Через двадцать минут они с Даней уже ушли.
Ольга осталась на кухне. Помыла одну тарелку. Поставила чайник. Выключила чайник. Села.
Достала телефон. В контактах нашла «Витя». Не «бывший», не «Виктор Сергеич» — просто «Витя», как двадцать лет назад. Удалить руки не доходили.
Долго смотрела на экран. Потом нажала.
— Алё.
— Вить, это я.
Пауза.
— Оль? Случилось чего?
— Ничего не случилось. Слушай, ты дома?
— Дома. А что?
— Можно я к тебе на пару недель приеду? Лера с зятем у меня живут, тесно. А мне отдохнуть надо.
Снова пауза. Короткая.
— Приезжай. Поживёшь у Витьки, ему всё равно одному скучно.
Сказал не как прощение, не как одолжение. Сказал как будто она вчера в магазин выходила.
— У меня вторая комната пустая, я там только велик храню. Велик в коридор уберу.
— Точно нормально?
— Оль, точно. Ключ под ковриком, если меня не будет. Я в гараже после работы.
Витя жил в той же двушке, в которой они когда-то жили вместе. Только теперь там был ламинат вместо линолеума, новая ванна и кухня цвета «венге» — Ольга узнала это слово, пока разглядывала. Витя кухню сам собирал, по чертежам.
— Ты ешь, ешь. Я картошку пожарил, только солёного у меня нет. Хочешь, в ларёк сбегаю?
— Не надо, Вить. Спасибо.
Сидели на той самой кухне, где когда-то ругались до хрипа. Где она много лет назад кинула в него полотенцем и сказала, что больше не может. Где он ничего не ответил и через неделю собрал вещи.
Теперь он подкладывал ей картошку.
— Ты на чём спишь там у себя? — спросил.
— На диване в зале.
— Угу. А Лера с мужем где?
— В моей комнате.
Витя помолчал. Потом сказал:
— Лера-то, помню, упрямая была. С пяти лет такая. Я её, помнишь, на санках с горки тащил, а она — сама да сама.
— Помню.
— Угу. Ну ты у нас тоже дисциплинированная. Всегда такая была. Себя на последнее место. Я помню.
— Ничего ты не помнишь.
— Помню, помню. У тебя мать как болела, ты ж к ней через весь город моталась, и на работу, и Лерку в сад. А я тебе говорил: давай Лерку я заберу хоть на неделю. А ты — нет, я сама. Ты всегда сама.
Ольга положила вилку.
— Вить, я не за этим приехала.
— А я не за тем говорю. Я просто говорю. Спи спокойно, я тебе подушку нормальную дал, не ту, которая комом.
Прошла неделя. От Леры за неделю было два сообщения. Первое: «мам ты как? у нас всё хорошо целуем». Второе через четыре дня: «мам ты не знаешь где счётчик газовый? пришёл мужик проверять».
Ольга ответила, где счётчик. Про «как ты» — не ответила. Лера не уточнила.
У Вити было по-другому. Витя по утрам ставил чайник на двоих. Когда уходил в гараж — он работал в гараже у себя, ремонтировал машины знакомым, — оставлял на столе записку: «купил творог, в холодильнике. суп вчерашний, разогрей, не поленись». Один раз — «оль, у тебя таблетки кончаются, я в аптеку зайду, какие тебе?».
Вечером она отдала ему деньги за таблетки. Он не взял.
— Оль, ну мы же не чужие.
— Мы как раз чужие.
— Это ты так считаешь.
В четверг он пришёл из гаража раньше обычного. С пакетом.
— На.
В пакете был торт. «Прага».
— Ты помнишь, что я её люблю?
— Я много чего помню.
Сели пить чай. Витя рассказывал про старшего внука — внук от первого брака, сыну-то его уже под сорок, время летит, — внук поступил в политех. И что внук просил денег на ноутбук, и Витя дал, и теперь на отпуск не хватает, ну и ладно, какой отпуск, он в гараже отпуск.
Ольга слушала и думала: ведь это тот же человек. Тот же. Только тогда она от него ушла, потому что он молчал и пил пиво по выходным, а теперь он не молчит и пива в холодильнике нет. Что-то с ним случилось за эти двенадцать лет — может, второй развод, может, возраст подобрался к шестидесяти, — но он стал слышать. А она, дура, не звонила.
— Вить, — сказала она. — А ты мне почему сразу да сказал?
— Когда?
— Когда я позвонила. Ты не спрашивал ничего. Сразу — приезжай.
Витя пожал плечами.
— А чего тут спрашивать. Голос у тебя был.
— Какой?
— Как у человека, которому идти некуда.
В субботу утром позвонила Лера.
— Мам, ты когда вернёшься?
— А что?
— Да ничего, просто спрашиваю. Мы тут с Даней подумали — мы с ипотекой решили подождать. Ставка высокая, банк не одобрил пока. Может, мы у тебя ещё месяца три-четыре поживём? До зимы?
Ольга стояла посреди витиной кухни, с тряпкой в руке — она протирала плиту, потому что Витя плиту не очень-то.
— Лер.
— А?
— А ты у меня хоть раз спросила, где я сплю?
Пауза.
— Ну ты же сказала, что на диване.
— Я сказала. Я-то сказала. А ты — спросила?
— Мам, ты что обиделась? — Лера засмеялась нервно. — Ну прости, я закрутилась, у меня же ипотека эта, документы. Ты же понимаешь.
— Лер. Я у Витьки живу. У бывшего мужа. У твоего отца — ты, может, забыла, но он тебя с пяти лет растил.
Тишина.
— Ты с ним живёшь?
— Я живу в его второй комнате. Потому что в моей собственной квартире живёт мой зять, которого я до свадьбы видела два раза мельком в дверях.
— Мам, ну ты драматизируешь…
— Лер, Витя за две недели три раза спросил, как я спала. Ты — ни разу.
— Я звонила!
— Ты про счётчик газовый звонила.
Лера всхлипнула. Это был тот всхлип, который Ольга знала наизусть с её четырёх лет — всхлип не обиды, а досады, что попалась.
— Мам, ну я вернусь, я уберу всё, я постель твою поглажу. Ты приезжай.
— Я подумаю.
— Что значит — подумаю?
— То и значит. Подумаю.
Положила трубку. Витя стоял в дверях кухни, в трико и старой рубашке, держал ведро с водой. Услышал, видимо, всё.
— Ну что, едешь?
— Не знаю, Вить.
— А чего не знаешь?
Ольга посмотрела на него. На седую щетину, которую он со среды не брил. На рубашку — ту самую, в синюю клетку, в которой он ходил ещё тогда, в прошлой жизни.
— Вить, а я же тебя выгнала.
— Выгнала.
— И двенадцать лет не звонила.
— Не звонила.
— А ты почему не злишься?
Витя поставил ведро. Подумал.
— А чего злиться, Оль. Я тоже хорош был. Молчал как партизан. Ты хоть кричала, а я молчал — это хуже. Думаешь, я не понимал, что ты от меня устала? Понимал. Просто исправлять не умел.
— А сейчас умеешь?
— Сейчас, может, и умею. А может, и нет. Ты проверь.
Вечером она поехала к себе. Не насовсем — забрать кое-что. Ключ в замке провернулся туго, как всегда. В прихожей пахло чужим парфюмом — Дани. Из её комнаты доносился телевизор.
— Мам! — Лера выскочила в коридор, в халате — её, Ольгином халате. — Ты приехала! Я суп сварила, ты же любишь…
— Лер, я за вещами.
— За какими вещами?
— За зимним пальто. И за документами. Они в шкафу, в нижнем ящике.
— Мам, ну ты что, обиделась всё-таки?
Ольга прошла в комнату. Даня лежал на её кровати, прямо в уличных джинсах поверх Ольгиного парадного покрывала, в наушниках, в руках — телефон. На экране кто-то истошно орал, Даня жал на кнопки и даже не повернул головы, когда Ольга открыла дверцу шкафа.
Она достала пальто. Достала папку с документами — паспорт, СНИЛС, бумаги на квартиру. Бумаги на квартиру положила в сумку отдельно.
— Мам, ты куда вещи берёшь?
— К Витьке.
— Совсем?
— Пока — да.
Лера села на стул. Стул был её, Ольгин, ещё с восемьдесят восьмого года, она его покупала на первую зарплату.
— Мам, а как же мы?
— А что — вы?
— Ну мы же… нам жить негде.
Ольга застегнула сумку. Посмотрела на дочь. На зятя, который наушники так и не снял, потому что взрослые разговоры — это не его.
— Лер. Вы платите за квартиру с этого месяца. Коммуналку и сверху пятнадцать тысяч. Это в два раза дешевле любой однушки в нашем районе, я узнавала.
— Мам, ты что, серьёзно?!
— Серьёзно. Или съезжаете. Выбирайте.
— Это же родная квартира!
— Это моя квартира, Лер. Запомни это слово — моя. Я в ней последний раз спала на своей кровати в день вашей свадьбы.
Договор она в итоге принесла. На двух страницах, всё как положено — Лера в нём расписалась рядом с Даней, и Даня в этот раз наушники снял.
Через неделю пришёл первый перевод. Пятнадцать тысяч плюс коммуналка. Без всяких слов, просто чеки.
Ольга чеки посмотрела. Деньги на карте увидела. Лере не ответила.
Витя в этот вечер пришёл из гаража поздно, руки в мазуте, уставший. Сел на табурет, не раздеваясь.
— Оль, у меня к тебе разговор.
— Что такое?
— Ты у меня живёшь третью неделю.
— Я завтра поеду, если ты…
— Да помолчи ты. Я не про это. Я про то, что… ну, в общем. Оставайся, если хочешь. Не на пару недель. Совсем.
Ольга поставила тарелку на стол. Картошку с котлетой — она сегодня готовила, нашла в магазине нормальный фарш.
— Вить.
— А?
— Ты подумал хорошо?
— Я двенадцать лет думал, Оль.
Она села напротив. Посмотрела на его руки в мазуте, на седину, на рубашку в клетку.
— Я не знаю, Вить. Я правда не знаю.
— А ты не знай. Ты ешь давай, остынет.
Она взяла вилку. Картошка была горячая. Котлета чуть подгорела снизу — она не доглядела. Витя ел и нахваливал, как будто это был ресторан.
В прихожей зазвонил её телефон. Она знала, что это Лера. Лера в последние дни звонила каждый вечер — то спросить, как здоровье, то посоветоваться про обои, то просто так. Спрашивала, как спалось. По два раза за разговор.
Ольга телефон не взяла. Доела картошку. Помыла свою тарелку и тарелку Вити. Вытерла руки полотенцем — старым, в петухах, она это полотенце помнила ещё с тех пор.
Потом пошла во вторую комнату, где раньше стоял велик, а теперь стояла её раскладушка. Легла, закрыла глаза и подумала, что завтра нужно сказать Вите, чтобы выкинул её к чертям и купил нормальную двуспальную кровать.