Глава 19
Выходной выпал на среду. Редкий, неурочный день, когда можно было никуда не идти. «Рассвет» закрыли на санитарный час, Сергей уехал в автопарк получать премию, электрички за город шли полупустые, а у театра по средам был выходной. Тишина сошлась на Оле клином.
Она лежала на диване, положив бледные, тонкие ноги на подлокотник, и смотрела в потолок. Там, на побелке, змеилась трещина — старая, давно примелькавшаяся, но сегодня она почему-то казалась новой. Как линия судьбы, которую кто-то перечеркнул на середине.
Смятение. Вот как называлось то, что она чувствовала.
Она перебирала их по очереди. Как бусины. Как лезвия.
Сергей.
Он был удобен, как старый тапок. Лежал сейчас где-то в автопарке, подписывал ведомости, шутил с диспетчершей. Его квадратная челюсть, сильные руки, наглые синие глаза — все это больше не трогало ее. Они жили как соседи по общежитию: чай, ужин, телевизор, «спокойной ночи». Секса не было, любви не было, но и скандалов тоже. Он изменял ей с Вероникой — она изменяла ему с Иваном и с его же отцом. Равновесие. Почти смешно. Сергей стал единственным, кого она не собиралась бросать, потому что его и не нужно было бросать. Он был не мужем, он был ширмой.
Николай Алексеевич.
Она закрыла глаза и увидела его лицо. Высокий лоб с залысинами, аккуратная серебристая борода, выцветшие синие глаза, которые смотрели на нее с такой любовью, с такой мукой. Его сухие, длинные пальцы, которые гладили ее плечи так, словно она была фарфоровой. Его голос, читающий Паустовского. Его поцелуи — нежные, почти благоговейные.
Он любил ее. По-настоящему. И она любила его. Разве нет? Она думала, что любит. Но теперь, лежа на диване и глядя в трещину, она вдруг поняла: то, что она чувствует к нему, — это не любовь. Это благодарность. Смешанная с жалостью. С желанием спасти, согреть, быть нужной. Он дал ей убежище, когда она тонула, он вернул ей веру в себя. Но теперь она уже не тонула. И она больше не хотела прятаться. А он… он оставался там, в тишине, среди яблонь, и ничего другого предложить не мог.
Дача стала клеткой. Красивой, уютной, но клеткой.
Она открыла глаза и резко села.
Иван.
При мысли о нем внутри что-то привычно сжалось — низом живота. Грубые руки, шершавые ладони, якорь на плече, запах табака и металла. Их ночи в каморке под сценой, их прогулки по городу. Рестораны, подвальчики, джазовые афиши, чайки над рекой. Он открыл ей город. Он заставил ее почувствовать себя желанной — не как «трагическая невинность», не как «молодость», а как женщина. Живая, горячая, жадная. Она была ему благодарна. Но…
Когда она увидела его в «Метрополе» — в темном костюме, с фетровой шляпой в руках, — она заметила то, чего не замечала раньше. Он был чужим среди блеска. Он был механиком. Превосходным, лучшим, душой театра, — но механиком. Когда он закуривал, стряхивая пепел в пустой фужер, она видела, как соседка слева, рыжая певица, чуть морщит нос. Он не умел танцевать вальс. Он не знал, какую вилку брать. Он был настоящим, и она любила эту настоящесть, но…
Но она хотела большего.
И в эту секунду, на том дне рождения, она это большее увидела.
Он подошел к ней, когда Иван отошел к стойке. Высокий, с породистым профилем, смуглой гладкой кожей и черными волосами, вьющимися у висков. Его темно-карие, почти черные глаза смотрели на нее с теплой иронией и нескрываемым восхищением. Тенор. Солист. Тот самый, о котором певица сказала: «Его голос стоит миллион».
— Я смотрел на вас весь вечер, — сказал он, беря ее руку и поднося к губам. Его губы были мягкими, горячими, и это прикосновение длилось на секунду дольше положенного. — Вы — самое прекрасное, что я видел на этой сцене.
— Я не на сцене, — улыбнулась она.
— Вы — везде сцена, — ответил он.
Его звали Лев. Лев Самойлов. Он не был похож на Льва — слишком утонченный, слишком нервный, с длинными музыкальными пальцами и голосом, который даже в обычном разговоре звучал как нижний регистр виолончели. Он рассказывал ей о Милане, о Неаполе, о концертах в Вене, и Оля слушала, затаив дыхание. Он говорил с ней не как с женой водителя автобуса, не как с любовницей механика, не как со снохой старика. Он говорил с ней как с женщиной, которой суждено большее.
— Вы должны петь, — сказал он под конец вечера. — Я слышу это в вашем молчании. Приходите на репетицию. Я покажу вам мир, о котором вы не догадываетесь.
Она не обещала. Но его слова запали в нее, как семя в рыхлую почву.
И теперь, в среду, в пустой квартире, она поняла: проросло.
Телефон лежал на журнальном столике. Она взяла его, разблокировала. Открыла переписку с Иваном. Последнее сообщение: «Скучаю. Завтра?» Она не ответила.
Открыла переписку с Николаем Алексеевичем. Его сообщения были длинными, нежными, без нажима: «Утром видел лису в саду. Подумал о тебе». Она читала и ничего не чувствовала, кроме усталости.
Они оба хотели ее. Но оба хотели ее для себя — в каморке или в дачном доме, в тепле, в уюте, в ограниченном пространстве.
А Лев… Лев звал ее в мир.
Она встала, подошла к зеркалу. Бледная, худая, с огромными медовыми глазами на заострившемся лице. Пепельно-русые волосы сбились, прилипли к вискам. Большой, мягкий рот, нетронутый помадой, кривился в усмешке. Она вдруг увидела себя со стороны — какой ее, наверное, видел Лев. Не кассирша, не жена, не любовница. Женщина, которая может стать кем угодно.
— Я брошу их, — сказала она своему отражению. — Всех.
Голос прозвучал глухо, но твердо.
Ивана — да. Она скажет ему завтра. Он заслужил честности. Он поймет. Он сильный.
Николая Алексеевича… Тут сердце кольнуло. Он не поймет. Или поймет слишком хорошо — и промолчит, и эта боль в его выцветших глазах будет преследовать ее вечно. Но она не может остаться с ним из жалости. Это было бы хуже.
Сергей — пусть остается. С ним нечего рвать. Он даже не заметит.
Она снова села на диван, закуталась в плед и долго смотрела в одну точку. Слез не было. Была пустота — и в этой пустоте начинало пульсировать что-то новое. Не любовь, не страсть. Надежда. Надежда на свет софитов, на голос, который унесет ее из этой квартиры, из этого города, из этой жизни.
Она взяла телефон, нашла визитку, которую дал тенор. «Лев Самойлов. Солист оперы». И набрала сообщение:
«Я хочу прийти на репетицию. В четверг. Куда подойти?»
Ответ пришел через минуту:
«Великолепно. Главный вход в 16:00. Спросите меня. Я буду ждать».
Она отложила телефон и закрыла глаза. В груди что-то тихо, тревожно пело. Она не знала, получится ли у нее. Не знала, есть ли у нее талант. Но она знала точно: она больше не будет ждать. Она будет действовать.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ