Глава 20
Мир Оли сузился до одного человека. И человек этот носил имя Лев.
Она сделала это быстро и безжалостно — так, как никогда раньше не умела. В четверг утром набрала номер дачи. Сердце колотилось где-то в горле, но голос был ровным.
Николай Алексеевич взял трубку на втором гудке.
— Оля? — в его низком, хрипловатом голосе прозвучала надежда пополам с тревогой. — Я ждал твоего звонка. Ты не приехала в прошлую субботу, я…
— Прости, — перебила она. — Я больше не приеду.
Тишина.
Она слышала, как он дышит. Слышала, как потрескивают дрова в печи — там, за многие километры, в старом бревенчатом доме.
— Почему? — спросил он наконец.
— Потому что я не могу. Потому что это неправильно. Потому что ты заслуживаешь большего, чем тайком видеться со снохой.
— Оля…
— Не надо, — тихо, но твердо сказала она. — Я благодарна тебе. Ты спас меня, когда я тонула. Но теперь… я не могу больше. Прощай.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа, и зажмурилась. Слезы жгли глаза, но она не позволила им пролиться. Она знала, что он сейчас стоит у телефона в своем сером свитере, ссутулившись, и смотрит на заснеженный сад. Но это — последняя боль, которую она ему причинила. Теперь он свободен.
С Иваном было проще. Она подошла к нему после репетиции, у служебного входа. Он курил, привалившись к стене, и его грубое, обветренное лицо осветилось, едва он ее завидел.
— Оля! А я как раз думал — может, вечером в «Савой»? У них джаз по четвергам, — начал он, но осекся, заметив ее лицо. — Что-то случилось?
— Нам нужно поговорить, — Оля достала из кармана ключ от его каморки и протянула ему.
Он уставился на ключ, как на оружие.
— Ты это к чему?
— Я больше не могу, Иван. У тебя семья. У меня… свой путь. То, что между нами было, — это прекрасно. Но оно кончилось.
— Кончилось? — он выпрямился, и теперь его серые глаза стали чужими, ледяными. — Ты встретила кого-то?
— Нет, — солгала она. — Просто я поняла, что так не может продолжаться. Ты не уйдешь от жены. Я не хочу быть вечной любовницей. Давай расстанемся по-хорошему.
Иван долго смотрел на нее. Потом взял ключ, сунул в карман робы и отвернулся.
— Как хочешь, — глухо бросил он. — Я думал, у нас по-другому. А оно вон как.
Она ушла, не обернувшись. Ее шаги звенели по брусчатке, и с каждым шагом легчало. Словно с плеч сваливались невидимые тяжести.
Теперь у нее оставался только один.
Вечером того же дня она стояла у главного входа в Оперный. Огромное здание с колоннами и кариатидами сияло, подсвеченное прожекторами. У дверей уже толпились зрители, но Оля прошла мимо них — к служебной рамке, где охранник, сверившись со списком, пропустил ее внутрь.
Лев ждал ее в гримерной. Комнатка была крошечной, но роскошной: зеркало во всю стену, обрамленное лампочками, бархатное кресло, букеты цветов на тумбочке. Сам Лев сидел перед зеркалом, заканчивая грим. Он был в белой сорочке, расстегнутой на груди, и черных брюках. Его смуглая, гладкая кожа блестела под светом ламп, черные волосы вились у висков, а темно-карие глаза встретили ее в зеркале и вспыхнули.
— Ты пришла, — произнес он, и его голос — низкий, обволакивающий, с легкой хрипотцой — заставил ее замереть на пороге.
— Я обещала.
Он встал, подошел к ней и взял за руки. Его пальцы — длинные, музыкальные, с безупречным маникюром — были горячими и сухими. От него пахло дорогим парфюмом, гримом и чем-то еще, неуловимо театральным — нервами, сценой, успехом.
— Сегодня «Евгений Онегин». Моя любимая партия. Я пою Ленского, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Ты будешь в ложе?
— Буду.
Он наклонился и поцеловал ее — легко, но продолжительно, задержавшись на нижней губе. Его прикосновение было не таким, как у Ивана — грубым и жадным, — и не таким, как у Николая Алексеевича — благоговейным и нежным. Это был поцелуй артиста: выверенный, чувственный, дарящий обещание.
— Сиди в первой ложе, — прошептал он. — Я буду петь для тебя.
Спектакль она смотрела как завороженная. Сцена, декорации, оркестр — все это было знакомо, но теперь, глядя на Ленского, она знала то, чего не знали другие зрители. Знала, как бьется его сердце под белой сорочкой. Знала, как дрожат его длинные пальцы перед выходом на сцену. Знала, что в финале, падая на дуэли, он думает о ней.
Когда занавес упал и зал взорвался овациями, Оля не хлопала. Она сидела, сжав руки на коленях, по ее щекам текли слезы — молчаливые и горячие. Она никогда не была так счастлива.
После спектакля они сидели в полутемном зале, уже пустом. Лев вышел к ней прямо в костюме Ленского, только снял парик. Его собственные черные волосы были влажными, прилипшими к вискам, а лицо еще горело от возбуждения.
— Ну? — спросил он, садясь рядом и беря ее за руку.
— Я не знаю слов, — прошептала она. — Это было… как будто ты открыл мне душу.
— Я открыл, — серьезно сказал он. — Ты — моя Татьяна. Я это понял еще в «Метрополе». Ты си дела такая же — ранимая, глубокая, не от мира сего.
— Я не Татьяна. Я просто Оля.
— Ты — все, — он притянул ее к себе и поцеловал. Теперь поцелуй был другим — долгим, глубоким, без тени сдержанности. Его руки скользнули по ее плечам, по спине, и Оля застонала, подавшись навстречу.
Они стали любовниками в ту же ночь. В его квартире — огромной, заставленной картинами и старыми афишами, с видом на канал. Оля, лежа на широкой кровати с балдахином, смотрела, как он раздевается, и чувствовала, как внутри поднимается горячая, почти невыносимая волна желания. Его тело было прекрасным — смуглое, гладкое, с узкими бедрами и широкими плечами. Он двигался иначе, чем Иван, — не так грубо, но с какой-то артистической, выверенной страстностью, которая заставляла ее дрожать и вскрикивать. И когда они оба рухнули на смятые простыни, Лев провел пальцами по ее животу и прошептал:
— Теперь ты моя. И никто тебя у меня не отнимет.
Их роман развивался стремительно, как финальное крещендо. Оля стала тенью Льва — его зрительницей, его музой, его тайной. Она приходила на каждую репетицию, сидела в пустом зале, затаив дыхание, пока он работал над ариями. Иногда после репетиций он звал ее на сцену, ставил в центр и, пятясь, повторял:
— Вот так. Представь, что ты поешь. Что ты — Ла Скала. Что на тебя смотрят тысячи.
Она смеялась, но внутри все сжималось от предвкушения. Может быть, однажды и она сможет? Может быть, он научит ее? Она не решалась спросить. Пока не решалась.
Их ночи были бурными и почти не прекращались. Он был ненасытен. После выступлений, еще в гриме, он утаскивал ее в гримерку, запирал дверь и набрасывался с такой страстью, словно после долгой разлуки. Оля привыкла к его порывистости, к его эмоциональным качелям — от эйфории к меланхолии, — и это ее не пугало. Напротив, она впервые чувствовала себя живой. Настоящей.
Иван однажды попался ей в коридоре театра. Он выходил из аппаратной с мотком кабеля. Их глаза встретились. Оля замерла, но Иван лишь кивнул — сухо и отстраненно, — и прошел мимо, ничего не сказав.
Николай Алексеевич не звонил.
А Сергей… Сергей даже не замечал, что жена приходит домой поздно, что от нее пахнет чужим парфюмом, что она иногда напевает оперные арии перед сном. Они по-прежнему жили как соседи, обменивались фразами о погоде и ужине. Оля думала иногда, что брак с Сергеем — это идеальное прикрытие. Никто не задает лишних вопросов, никто не требует отчета.
Однажды Лев спросил ее:
— Твой муж… ты все еще с ним?
— Я живу с ним, — ответила она. — Но я не с ним. Ты же знаешь.
— Знаю, — он помолчал, теребя край скатерти. — Я хочу, чтобы ты была только моей. Полностью. Но я понимаю, что брак — это сложно.
— Брак — это просто бумага, — твердо сказала Оля. — А ты — моя жизнь.
Лев посмотрел на нее долгим, темным взглядом и вдруг опустился на колени, обхватив ее бедра.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Я пропадаю без тебя. Я никогда никого так не любил, даже музыку.
— И я тебя, — прошептала она, запуская пальцы в его черные кудри.
В этот момент она знала точно: дача была сном. Иван был эпизодом. Сергей — обстоятельством. А Лев — будущим.
И она держала это будущее в своих руках.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ