Глава 16
Февраль в том году выдался на удивление мягким. Морозы отступили, снег осел и стал ноздреватым, а по карнизам забарабанила робкая, ещё неуверенная капель. В квартире на первом этаже, где Оля жила с Сергеем, тоже наступила какая-то новая, непривычная тишина — но не та, что бывает перед грозой, а та, что приходит, когда стороны наконец подписывают негласное перемирие.
Они больше не спали вместе. Это случилось как-то само собой, без скандалов и объяснений. Сергей однажды просто остался на диване перед телевизором, потом ещё раз, а потом его подушка и одеяло навсегда перекочевали туда. Оля не спрашивала. Ей было всё равно — даже больше, ей было облегчительно. Их редкие, механические соития, всегда похожие на насилие над её телом и душой, прекратились. И, казалось, оба вздохнули свободнее.
Теперь их брак напоминал коммунальное сожительство двух старых приятелей. Утром Оля вставала первой, варила кофе, нарезала бутерброды. Сергей выходил из комнаты, шлёпая босыми ногами по линолеуму, и его квадратная челюсть ещё хранила следы подушки, а синие глаза были мутными со сна. Он молча принимал из её рук кружку, садился за стол и утыкался в телефон. Оля завтракала стоя, глядя в окно на серое небо.
— Сегодня в ночную? — спросила она однажды.
— Ага, — буркнул он, не поднимая глаз. — До двенадцати. Потом левак подвернулся, до двух.
— Я тогда ужин в холодильнике оставлю.
— Угу.
И всё. Ни претензий, ни допросов. Им было удобно. Впервые за год брака Оля не чувствовала давления. Она больше не была обязана ему телом, не должна была изображать страсть или хотя бы интерес. А он, похоже, был рад, что жена закрывает глаза на его похождения.
Соседка Вероника снова мелькала в подъезде — сдобная, наглая, в своих неизменных лосинах с люрексом и с копной платиновых кудрей. Однажды Оля столкнулась с ней нос к носу у почтовых ящиков. Вероника, пахнущая сладкими духами и свежей выпечкой, окинула её оценивающим взглядом — от бледного лица до стоптанных тапок — и хмыкнула:
— А ты, смотрю, расцвела, мышка.
— Спасибо, — спокойно ответила Оля, и в её медовых глазах не было ни страха, ни обиды.
— Давно бы так, — Вероника подмигнула и поплыла вверх по лестнице, колыхая пышными бёдрами.
И в этом коротком диалоге было больше честности, чем во всём, что происходило в квартире этажом выше.
В театр Оля теперь ездила дважды в неделю. Станислав давно потерял к ней интерес как к натурщице (эскизы были готовы, он снова пропал), но Оле было всё равно. Она приходила не к нему.
Иван ждал её у служебного входа — кряжистый, надёжный, с неизменной кепкой на голове и связкой ключей в огромной, шершавой ладони. Они целовались прямо в дверях, жадно и быстро, а потом он тащил её в свою каморку, где уже гудела буржуйка.
— Я соскучился, — говорил он, стаскивая с неё пальто, и его серые глаза с прищуром темнели от желания.
— Я тоже.
Их встречи были короткими и жаркими. Иван не был романтиком — он не говорил красивых слов, не дарил цветов. Но его руки, огромные, натруженные, умели находить на её теле такие точки, о которых она сама не подозревала. Он брал её грубо, почти по-звериному, и Оле это нравилось. Нравилось чувствовать себя желанной до дрожи, до стона, до искр из глаз. После они лежали, обессиленные, на топчане, и он курил, пуская дым в потолок, а она чертила пальцем узоры на его плече, там, где синел выцветший якорь.
— Ты мой наркотик, — сказал он однажды.
— А твоя жена?
— Жена — это другое. Это семья. А ты… ты — огонь.
Оля не ревновала. Ей было всё равно. Она знала, что Иван не уйдёт из семьи, и не хотела этого. Он был ей нужен как источник физической радости, как доказательство того, что её тело ещё живо, ещё способно откликаться. Не больше.
На дачу она ездила по субботам.
Николай Алексеевич ждал её, как всегда, у калитки. Высокий, худой, в своём неизменном сером свитере и надвинутой на лоб кепке. Серебряная борода блестела на солнце, а выцветшие синие глаза теплели, едва он замечал её фигурку на дороге.
— Замёрзла? — спрашивал он, беря её ладони в свои, сухие и горячие.
— Ни капли.
Их дни на даче были наполнены тишиной и нежностью. Они гуляли по заснеженному саду, и он показывал ей новые следы — на этот раз лисьи, осторожные, ведущие к компостной куче. Они пили чай с сушёными яблоками у печи. Он читал ей вслух Паустовского — про Мещёру, про осень, про тихие туманы, — и его низкий, хрипловатый голос обволакивал её покоем.
А потом они любили друг друга — медленно, проникновенно, глядя в глаза. И в эти минуты Оля чувствовала себя не просто желанной, а любимой. Любимой той любовью, которая прощает, которая принимает целиком.
— Ты — моя молодость, — сказал он однажды, гладя её по голове.
— А ты — мой покой, — ответила она.
Они не говорили о будущем. Они всё ещё ждали, хотя Оля уже не знала, чего именно. Развод с Сергеем? Переезд на дачу? Ей было страшно разрушать этот хрупкий, странный баланс, в котором она жила. Дома — удобное сожительство. В театре — жаркая страсть. На даче — глубокая, мудрая любовь. Три жизни. Три Оли. И все три были по-своему счастливы.
Однажды вечером, вернувшись домой из театра, она застала Сергея на кухне. Он сидел за столом и пил чай — не пиво, не что покрепче, а чай. На плите стояла кастрюля с пельменями.
— О! — сказал он, увидев её. — Я тут сварил. Будешь?
— Буду, — она села напротив, и он подвинул ей тарелку.
Они ели молча. Сергей рассказывал что-то о новом контролёре в автопарке, о том, что масло надо менять чаще, о штрафе за проезд на красный. Оля слушала вполуха и вдруг поймала себя на мысли, что он ей не противен. Просто чужой. Как сосед по купе в поезде дальнего следования.
— Слушай, Оль, — он вдруг отставил кружку и посмотрел на неё прямо. Его синие глаза, обычно наглые и пустые, сейчас были почти серьёзными. — Мы с тобой… ну, в общем, нормально же живём, да?
— Нормально, — согласилась она.
— Я вот что думаю. Мы не мешаем друг другу. Ты сама по себе, я сам. Может, это и есть брак? Не то, что в кино показывают, а вот так — спокойно, без драм?
Оля помолчала. Потом кивнула:
— Может, и так.
— Ну и ладно, — Сергей допил чай и поднялся. — Спасибо за пельмени.
— Ты сам сварил.
— А, ну да, — он хохотнул и пошёл в комнату, на ходу включая телевизор.
Оля сидела на кухне, глядя в мутное окно, за которым фонарь качался на ветру. Ей было странно. Словно она обманула всех — Сергея, Ивана, Николая Алексеевича, — но при этом никого не предала. Она давала каждому то, что могла, и брала у каждого то, что ей было нужно.
А что будет дальше — покажет время.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ