Глава 17
Март в городе пах мокрым асфальтом, бензином и чем-то неуловимо тревожным — запахом перемен. Снег сошел быстро, обнажив серые тротуары и пожухлую прошлогоднюю траву на газонах. Оля смотрела в окно электрички, но впервые не чувствовала привычного, сладкого предвкушения. Что-то изменилось в ней самой, и это «что-то» имело имя.
Иван.
После той первой ночи в каморке за сценой их встречи стали почти ежедневными. Он звонил ей в обед, просто чтобы услышать голос, и его низкий, хрипловатый тембр в трубке заставлял ее сердце биться чаще. Она уже не могла представить себе день без его шершавых ладоней, без его запаха — смеси табака, металла и мужского пота.
И он открывал ей город. Тот самый город, который она всегда ненавидела, — шумный, грязный, бездушный, — вдруг заиграл новыми красками. Потому что рядом с Иваном он становился живым.
В тот вечер они встретились после его смены. Он ждал ее у станции метро «Площадь Восстания» — кряжистый, надежный, в своей неизменной кепке и старой кожанке. Его широкое лицо, обветренное и грубое, осветилось улыбкой, едва он ее заметил.
— Успела, — сказал он вместо приветствия, беря ее под руку своей огромной лапищей. — Пойдем. Я тут знаю одно место.
— Какое?
— Увидишь. Сюрприз.
Он повел ее не в театр, не в свою каморку с буржуйкой, а в переулки старого города. Оля и не подозревала, что в этом районе, зажатом между серыми громадами новостроек, прячутся маленькие, мощенные брусчаткой улочки с коваными фонарями и фасадами в стиле модерн. Здесь пахло свежим хлебом из подвальной пекарни, и откуда-то сверху доносилась приглушенная фортепианная музыка.
— Нравится? — спросил он, заглядывая ей в лицо.
— Очень, — выдохнула она. Ее медовые глаза расширились, впитывая детали: лепнину над аркой, витражное окно на третьем этаже, старую афишную тумбу, обклеенную анонсами джазовых концертов.
Иван привел ее в маленький подвальчик — ресторанчик с кирпичными сводами, где на столах горели свечи в бутылках из-под вина, а в углу стояло старенькое, но настроенное пианино. Народу было немного. Иван сел за угловой столик и заказал две порции хачапури и бутылку красного.
— Ты заслужила, — сказал он, разливая вино по бокалам. — Я смотрю на тебя на кассе, в этом дурацком жилете, и думаю: девочка, ты создана не для этого. Ты создана для красивого.
— Мне никто этого раньше не говорил, — тихо ответила она, принимая бокал.
— Потому что вокруг тебя идиоты.
Он поднял свой бокал и посмотрел на нее поверх стекла. Его серые глаза, обычно спокойные и чуть насмешливые, сейчас были серьезны. Оля смотрела на его лицо — грубо высеченное, с тяжелым носом и седоватой щетиной на подбородке, — и думала, что никогда не видела никого красивее.
После ресторанчика они гуляли по набережной. Река, еще подернутая тонкой коркой льда у берегов, отражала огни мостов. Ветер был холодный, но Оля не чувствовала холода — Иван обнимал ее за плечи, укрывая полой своей кожанки. Его огромная фигура заслоняла от всего мира.
— Смотри, — вдруг сказал он.
Над рекой, с пронзительным криком, летела стая чаек. Они кружили в свете прожекторов, белые и почти невесомые.
— Каждую весну прилетают, — сказал Иван. — Хотя здесь давно не море. Но они помнят.
— Помнят что?
— Что когда-то здесь было море. Миллионы лет назад. Они инстинктом это чувствуют.
Оля вдруг поняла, что тоже что-то чувствует. Инстинктом. Что-то глубокое, древнее, просыпающееся рядом с этим мужчиной.
Когда он вез ее домой на автобусе, они сидели на заднем сиденье, прижавшись друг к другу. Его рука лежала на ее бедре, тяжелая и теплая. Оля думала о том, что завтра суббота — день, когда она обычно ездит на дачу.
Но ехать не хотелось.
Впервые за все эти месяцы ей не хотелось убегать из города. Ей хотелось быть здесь. С ним. В этом шумном, прокуренном городе, где есть подвальчики со свечами, джазовые афиши и чайки, помнящие море.
Они вышли из автобуса за квартал до ее дома. Иван прижал ее к стене старой пятиэтажки и поцеловал — властно, глубоко, так, что у нее подогнулись колени. Его шершавые ладони скользнули под пальто, по ее талии, по ребрам, остановились на груди. Оля застонала ему в губы.
— Завтра? — хрипло спросил он.
— Завтра, — выдохнула она. — Утром. Приходи в театр.
Дома было тихо. Сергей, видимо, уже спал. Оля разделась в темноте и легла, глядя в потолок.
Дача.
Там, за городской чертой, в заснеженном саду, ее ждал человек с выцветшими синими глазами. Человек, который читал ей Паустовского, который вырезал из дерева фигурки зверей и говорил, что она вернула его к жизни. Он любил ее. Любил так, как она никогда не думала, что ее можно любить.
Но сидеть в тишине, у печи, под треск дров… Это вдруг показалось ей невыносимо пресным.
Иван дарил ей жизнь. Острую, пряную, наполненную звуками и запахами. С ним она узнала, что в городе есть джазовые подвальчики, что на старых улочках пахнет хлебом, что чайки кричат над рекой как над морем. С ним она чувствовала себя не просто желанной — она чувствовала себя молодой.
Николай Алексеевич дарил ей покой. Но покой — это то, чего она уже наелась досыта. Там, в глубинке, где ничего не происходило. Там, в квартире с Сергеем, где они жили как соседи.
Может быть, пора выбирать?
Она вспомнила его лицо — высокий лоб, серебристые брови, аккуратную бороду. Вспомнила, как дрожали его сухие, длинные пальцы, когда он касался ее плеча. Как он говорил: «Ты моя молодость».
Старый человек. Она не хотела его обидеть. Но она не могла заставить себя хотеть его.
Мобильник на тумбочке засветился входящим сообщением. От Ивана.
«Не спишь? Я тут подумал: послезавтра в филармонии концерт. Хочешь? Я возьму билеты».
У Оли сжалось сердце. Филармония. Он помнил, как она рассказывала о театре, о том, как любит музыку. Он хотел дать ей еще один прекрасный вечер.
«Хочу», — набрала она.
И тут же вторая мысль: а что же дача? Суббота. Он будет ждать. Стоять у калитки в своем сером свитере, вглядываться в дорогу.
Она набрала номер. Долго слушала гудки, пока не раздался знакомый, низкий голос:
— Оля? Что-то случилось?
Она молчала несколько секунд.
— Прости, — наконец произнесла она. — Я не приеду в субботу.
В трубке повисла тишина. Оля слышала его дыхание — неровное, тяжелое.
— Понимаю, — ответил он наконец. — Что-то важное?
— Да, — она сглотнула. — Прости. Я позвоню позже.
— Хорошо, — его голос был спокойным, но в нем слышалась такая боль, что Оля зажмурилась. — Береги себя.
Она нажала отбой и бросила телефон на подушку. Сердце колотилось.
Дача ей больше не нужна.
Это решение пришло как вспышка — острое, почти физическое. Ей не нужно больше замерзать в электричке, идти пешком через сугробы, сидеть у печи, слушая рассказы о заячьих следах. Ей не нужна эта тишина. Ей нужен город — шумный, грязный, но полный жизни. И ей нужен Иван, который эту жизнь ей показывает.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, вернется ли когда-нибудь на дачу.
Но сегодня, в этой темной спальне, пока ее муж спал в соседней комнате, а любовник набирал билеты в филармонию, она чувствовала себя свободной.
В субботу утром она поехала не на вокзал, а в театр.
Иван ждал у служебного входа с термосом и бумажным пакетом. Его лицо осветилось, когда он ее увидел.
— Я тут подумал, — сказал он, протягивая ей термос. — Давай сначала погуляем по городу. Покажу тебе крыши.
— Крыши?
— Самые настоящие. С них весь город видно. Я знаю пару мест.
Оля рассмеялась — легко и звонко.
— Пошли.
Она взяла его под руку, и они зашагали по мокрому, блестящему на солнце асфальту. Где-то далеко, за городской чертой, у старой яблони, стоял человек, который ждал.
Но она об этом не думала.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ