Той поездкой в Ефимовку Карина не делилась никому, ни подругам, ни потом мужу. Только иногда достаёт из нижнего ящика комода маленькую чёрно-белую фотографию: бабушка Вера стоит у забора с ведром, смотрит в объектив с прищуром. Снято в тот же август.
Тогда ей было двадцать два. Четвёртый курс позади, впереди, три месяца каникул, и та самая поездка, которую она откладывала с восемнадцати.
В Ефимовку ПАЗик шёл от Рязани чуть меньше двух часов. Середина августа восемьдесят седьмого, окна нараспашку, пахло полынью и пылью, горячим железом, а из придорожных канав тянуло чем-то прохладным, чуть грибным, уже осенним. Карина прижималась лбом к стеклу, смотрела на огороды, мелькавшие за кустами акации.
Рядом дремал старик с авоськой, в авоське помидоры, завёрнутые в «Советский спорт». Он спал, уронив голову набок, и во сне всё крепче прижимал авоську к боку. Напротив, молодая женщина с ребёнком на коленях. Ребёнок жевал сухарик и смотрел на Карину спокойно, как на часть пейзажа.
Отец говорил одно: «Мать сама ушла из семьи. Не нужны мы ей были.» И ни письма за семнадцать лет, ни звонка, значит, правда. Карина верила. Долго верила.
Только вот тётя Зоя, папина сестра, виделась с бабушкой Верой дважды за эти годы. Когда Карина пришла к ней перед отъездом, ничего не объяснила. Только сказала: «Сама езжай. Своими глазами посмотришь.» И дала адрес на клочке тетрадного листа в клетку.
Из детства у Карины осталось совсем мало: деревянное крыльцо, запах парного молока, чья-то рука, ведущая её через огород. Может, и не бабушкина, не угадаешь теперь. Ей было пять лет. Потом всё разом исчезло.
Деревня встретила её пыльной улицей и петухом, с того конца, невидного за яблонями. Дом нашла по описанию тёти Зои: серый забор, смородиновый куст у калитки, красные наличники. Всё именно так.
Во дворе соседка тётя Маша развешивала постельное.
— К Верочке-то? — спросила она, не удивившись ни капли. — Она в огороде. Заходи, не заперто.
Огород начинался сразу за домом: длинные ряды картошки, в конце, тыква, переросшая к забору. Бабушка Вера стояла посередине, полола. Разогнулась, когда услышала шаги. Смотрела на Карину секунд пять.
— Приехала, стало быть, — сказала наконец. — Голодная?
Больше ничего. Ни объятий, ни «господи, ты ли это». Карина и сама не знала, чего ждала.
Ужинали на веранде при открытой двери. Картошка из печи с укропом, солёные огурцы, хлеб с маслом. Бабушка наливала чай в стаканы с металлическими подстаканниками; у Карины дома таких не было уже лет десять. Горячий стакан грел пальцы, почему-то это было приятно.
— Учишься? — спросила бабушка.
— В политехническом. Четвёртый курс закончила.
— Ну, хорошо.
Больше ни о чём. Карина пробовала ещё, спросила про огород, про зиму, будет ли кто помогать. Бабушка отвечала коротко и ровно, без раздражения, но и без интереса. Не гнала и не звала ближе. Просто сидела напротив, налила ещё чаю, смотрела в сторону сада.
На ночь постелили в маленькой комнате: старый диван с деревянными подлокотниками, гора подушек. Над диваном, коврик с оленями и заснеженными ёлками. Ровно такой же, как снился Карине иногда, она думала, что придумала, оказалось, помнила.
Лежала, слушала: кузнечики за окном, позже, лягушки у пруда. В четыре утра заорал петух. Пахло деревом, стёганым одеялом, яблоками с чердака, что-то кислое и сладкое одновременно.
За семнадцать лет, ни письма. Ни звонка. Значит, правда?
Заснула только к рассвету.
Утром бабушка поставила на стол кашу и молоко из крынки, холодное, из погреба, в мелких пузырьках по краям.
— Есть будешь?
— Буду. Спасибо.
Карина смотрела, как бабушка убирает лишнее со стола, нарочито аккуратно, с механической точностью. Так делает она сама, когда боится что-нибудь сказать вслух. Узнала этот жест, и разозлилась.
— Почему ты нас бросила? — спросила она, не глядя в тарелку. — Семнадцать лет. Ни письма, ни звонка — ничего.
Бабушка поставила крынку, присела напротив. Долго молчала, не уходила от ответа, а думала с чего начать.
— Думаешь, бросила, — сказала наконец. — Сколько тебе писем вернулось — ты знаешь?
Карина подняла голову.
— Каких писем?
Бабушка встала, ушла в соседнюю комнату. Вернулась с картонной коробкой из-под сапог, советской, с надписью «Красная звезда» сбоку. Молча поставила на стол между ними.
В коробке лежала пачка конвертов, перевязанных суровой нитью. Карина вытащила верхний: вскрытый, штамп красным, «Возврат. Адресат не проживает по указанному адресу». Её свердловский адрес. Её дом.
Она развернула письмо. Бабушкин почерк, мелкий, круглый, немного старомодный. «Внученька, пишу тебе уже второй раз этой весной...»
— Когда? — спросила Карина.
— С семьдесят второго. Каждый год писала. Некоторые годы дважды. Тридцать восемь писем, — бабушка кивнула на коробку. — Ни одно до тебя не дошло.
Карина взяла следующий конверт. «Возврат». Ещё один, «Возврат». Семьдесят четвёртый год. Семьдесят шестой.
— Папа приезжал в деревню? — спросила она.
— В семидесятом. — Бабушка поправила крынку на подоконнике. — Сказал: не пиши, не звони, им это не нужно. Я не поняла, спросила зачем. Он сказал — не твоё дело. Что ты у него, что всё хорошо. Я всё равно писала.
— А тётя Зоя знала?
— Зоя знала. Она один раз съездила к Олегу, спросила. Он сказал, что это враньё, что я сама от вас отказалась. — Бабушка смотрела в окно, в огород. — Ездить к вам я не ехала. Думала: испугаю только, ты меня не знаешь. Думала: вырастешь — сама приедешь, если захочешь. Вот ты и приехала.
Карина перебирала конверты по одному. Семьдесят второй. Семьдесят четвёртый. Семьдесят пятый, «В этом году покрасила забор. Жду тебя летом». Восемьдесят первый, поздравление с шестнадцатилетием. Восемьдесят четвёртый. Ни одно не дошло.
Они сидели за столом с коробкой между ними. Карина не плакала, просто смотрела на конверты. Бабушка молчала, не торопила.
— Я не знала, — сказала Карина наконец.
— Я знала, что не знаешь, — ответила бабушка. Без упрёка, без жалости — просто так.
Вышли во двор, когда солнце уже поднялось над садом. Пахло укропом и нагретой землёй, горьковато, листьями помидоров. Бабушка взяла тяпку, пошла к картошке.
— Приедешь ещё? — спросила она, не оборачиваясь.
— Приеду. В сентябре.
— В сентябре яблоки поспеют. Увезёшь с собой.
Карина ещё немного постояла во дворе, смотрела ей в спину. Бабушка шла ровно, без спешки. Ряд за рядом.
Написала отцу в октябре. Не сразу, два месяца сидела над этим письмом. Написала коротко: знаю про коробку и про письма. Ответа не получила. Может, не дошло, тоже.
Вы бы написали отцу после такого разговора, или решили бы промолчать? Карина написала, мне кажется, правильно: это было для неё, не для него. Подпишитесь, здесь выходят истории, в которых правда всплывает позже, чем хотелось бы.