Ключ в замке повернулся со звуком, от которого у Ларисы обычно сводило скулы. Мама. Тамара Игоревна не входила в квартиру, она в нее внедрялась, как десантник, прикрываясь пакетами из «Пятерочки» и запахом дешевого лака для волос «Прелесть».
Лариса замерла в коридоре, сжимая в руке мокрую тряпку.
– Лара, ты почему не отвечаешь? Я звонила в домофон трижды. У тебя что, уши заложило? Или ты опять в своих корректурах утонула?
Тамара Игоревна сбросила туфли, не глядя на дочь. Ее взгляд, натренированный десятилетиями в школьных коридорах, уже сканировал пространство на предмет пыли и «неправильного» быта.
– Мам, я не ждала. Мы же договаривались…
– Мы договаривались, что ты не будешь голодать, а я привезла кабачки. Настоящие, не из магазина. Где Олег? Опять на своей базе гайки крутит?
Мать промаршировала мимо Ларисы, не снимая пальто цвета грозового неба. Она рванула дверь в бывшую гостевую комнату, где еще месяц назад стоял сломанный велотренажер и коробки с макулатурой.
Тишина, наступившая в следующую секунду, была не просто отсутствием звука. Это был вакуум. Вакуум, в котором лопаются перепонки.
В центре комнаты на фоне свежепокленных обоев цвета топленого молока стояла она.
Белая деревянная кроватка с бортиками. А в ней среди розовых простыней сидело нечто. Существо с волосами-пружинками и глазами, в которых плескался первобытный страх.
Тамара Игоревна как в замедленной съемке начала белеть. Ее лицо превратилось в гипсовую маску, по которой поползла трещина.
– Это что? – выдохнула она.
– Это Мила, – Лариса старалась говорить уверенно, но выходило не очень.
– Я спрашиваю, что это делает здесь? – мать развернулась, ее пальто взметнулось, как крыло стервятника. – Лариса, ты… Ты родила? Втайне? Как кошка в подвале?
– Я ее удочерила, мама. Неделю назад. Документы уже оформлены.
Пакет с кабачками выпал из рук Тамары Игоревны. Один овощ выкатился и замер у ножки кроватки. Ребенок внутри вжался в угол, издав тихий звук, похожий на кошачий.
– Удочерила?! – мать схватилась за горло, словно ей не хватало воздуха. – Ты притащила в мой дом… В эту квартиру… Вот это? Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты притащила сюда генетическую лотерею!
– Это моя квартира, мама, не путай. И жизнь тоже моя. И выбор, который я сделала - тоже мой.
– Твой выбор – это разрушить все, что я создавала столько лет? – Тамара Игоревна сделала шаг вперед, ее глаза горели инквизиторским огнем. – Ты посмотри на нее! У нее же на лбу написано: алкогольный синдром, или родители с проблемами с законом. Ты взяла кота с помойки, Лариса! Даже хуже. Кота можно усыпить, если он начнет ходить по нужде на ковер. А с этим приобретением как быть? Ты собралась кормить непонятно кого моими кабачками?
– Прекрати орать., мама. Ты пугаешь ребенка. Дело уже сделано.
– Я пугаю?! – мать сорвалась на фальцет. – Это ты меня губишь! Ты, неблагодарная, решила, что раз сама не можешь, то надо выгрести мусор из системы? Ты хоть представляешь, что из нее вырастет? Там же одни проблемы до десятого колена! Она тебе устроит через десять лет, потому что у нее дед был рецидивистом!
– Откуда ты знаешь, какой у нее дед? – Лариса шагнула вперед, закрывая собой кроватку. – Ты ее видишь первый раз. Мила очень тихий ребенок и любит рисовать.
– Тихая? – Тамара Игоревна горько усмехнулась, ее губы искривились в судороге. – Плесень тоже тихая, пока весь дом не захватит. Но ты же всегда была мямлей, Лара. Ведомой, слабой. Тебя в детдоме охмурили, подсунули ее, а ты и рада? А Олега спросила? Или он такой же подкаблучник, как твой отец был?
– Олег со сной согласен. Мы вместе приняли решение.
– Вместе… – мать осела на край кровати, но тут же вскочила, словно ее обожгло. – Я не могу здесь находиться. Либо она едет обратно, либо ноги моей здесь не будет. Выбирай: или я или эта ошибка системы.
Лариса смотрела на мать, которая картинно схватилась за сердце. Та смотрела на Ларису. Раньше этот взгляд припечатывал ее к полу, заставляя извиняться за то, что она дышит. Но сейчас что-то было не иначе.
– Мам, у тебя колет под лопаткой? – сухо спросила Лариса.
– Колет! Разрывается! У меня сейчас будет инфаркт, и это будет на твоей совести! Пиши отказную. Завтра же. Скажешь, что передумала, что не справляешься, да что угодно.
– Мила, – Лариса обернулась к девочке, – закрой ушки, маленькая.
У Ларисы непроизвольно сжались кулаки. Она подошла к матери вплотную.
– Значит, так, – Лариса чеканила слова. – Ключи на стол. Прямо сейчас.
– Что? – мать моргнула, ее театральный приступ на мгновение прекратился.
– Ключи. На. Стол. Ты назвала мою дочь мусором. В моем доме. Ты вообще приехала сюда без приглашения, чтобы в очередной раз продиктовать мне, как правильно дышать. Но сегодня правила изменились.
– Ты выгоняешь мать? В ночь? С моим давлением? – Тамара Игоревна снова прижала руку к груди, ее глаза наполнились слезами – идеальное, отточенная годами манипуляция .– Ты из -за этого недоразумения, за этой… чужачки… готова меня на улице бросить?
– На улице не ночь. Там светло. А через два квартала твой дом. Иди, мама. И кабачки забери, они мне не понадобятся.
– Лариса, одумайся! – мать уже кричала из коридора, пока Лариса выталкивала ее сумку. – Ты наплачешься с ней! Она тебе всю жизнь сломает! Ты еще приползешь ко мне, когда она начнет воровать!
– Уходи.
Лариса захлопнула дверь и прислонилась лбом к холодному дереву, слушая, как за дверью мама еще несколько минут поливает ее проклятиями, а потом уходит к лифту.
В комнате было тихо. Мила внимательно смотрела на дверь.
– Ушла? – шепотом спросил ребенок.
– Ушла, – Лариса присела на корточки. – Больше не придет без звонка. Никогда.
Она посмотрела на свои руки. Они дрожали, но это была не дрожь от страха. Это была некая вибрация освобождения. Она только что совершила самый страшный грех в их семье – выставила «святую» мать за дверь ради «чужой» крови.
Но, к своему удивлению, не почувствовала ни капли раскаяния. С матерью они не общаются уже больше года, хотя та и живет рядом.