Варвара услышала стук в калитку в половине двенадцатого ночи. Не звонок, не голос. Стук костяшками пальцев по дереву, торопливый и какой-то виноватый.
Она стояла у окна кухни и мыла кружку после вечернего чая. Вода из крана текла тонкой струйкой, еле тёплая. Пальцы от неё покраснели. Варвара закрутила кран, вытерла руки о фартук и прислушалась.
Стук повторился.
Она не стала включать свет на крыльце. Просто отодвинула занавеску и посмотрела во двор. У калитки переминался с ноги на ногу Руслан. Её сын. Тридцать четыре года, рост метр восемьдесят пять, а стоял, ссутулившись, будто пытался стать меньше.
— Мам, открой, — сказал он негромко.
Варвара набросила телогрейку и вышла. Октябрьский воздух пах прелой листвой и дымом. Кто-то из соседей топил баню. Руслан шагнул к ней, и она сразу увидела: губы обветренные, под левым глазом тень, похожая на синяк. А может, тень от фонаря.
— Ты чего так поздно?
— Дело есть. Серьёзное.
Она пропустила его в дом. Руслан сел на табуретку в кухне, не снимая куртки. Куртка была та же, что два года назад. Синтетика, протёртая на локтях. Варвара поставила чайник.
— Есть будешь?
— Нет. Мам, сядь.
Она села напротив. Чайник начал гудеть. Между ними стоял стол, накрытый клеёнкой в мелкий цветочек. Эту клеёнку Варвара купила на рынке три года назад, и цветочки уже потускнели, стёрлись в тех местах, где она ставила тарелки.
— Мне нужны деньги, — сказал Руслан.
Варвара молча ждала. Она знала, что за этой фразой будет цифра. И знала, что цифра будет большая, потому что ради маленькой он бы не приехал ночью из города за сто двадцать километров.
— Два миллиона восемьсот, — сказал он.
Чайник щёлкнул, выключился. Пар поднялся к потолку и растворился.
— Откуда такие деньги, Руслан?
— Я влез в долг. Не к банку. К людям.
Он не смотрел на неё. Разглядывал свои руки, лежавшие на коленях. Руки были крупные, с ссадинами на костяшках. Грузчик на овощной базе. Каждый день ящики с помидорами, картошкой, капустой. Она помнила, как он в детстве этими же руками собирал конструктор, и пальцы у него были тонкие, быстрые.
Теперь пальцы стали толстыми. Ногти обломаны.
— К каким людям? — спросила Варвара.
— К таким, которым лучше отдать.
Она встала и налила ему чай. Он не попросил, но она налила. Привычка. Кружка синяя, с отбитой ручкой. Руслан обхватил её обеими ладонями, хотя чай был кипяток.
— У меня нет таких денег. Ты знаешь.
— Знаю. Но дом есть.
Вот оно. Варвара почувствовала, как что-то сдвинулось внутри. Не упало, не оборвалось. Сдвинулось, как тяжёлый шкаф, который годами стоял на одном месте, а потом кто-то толкнул.
Дом. Этот дом.
Его строил её отец. Фёдор Тимофеевич Нечаев, тракторист, потом бригадир. Строил четыре года, по выходным и вечерам после смены. Варвара помнила запах свежих досок. Помнила, как отец стругал наличники на веранде, и стружка закручивалась тонкими кольцами. Она надевала эти кольца на пальцы, как кольца.
Мать умерла в этом доме. В дальней комнате, на кровати с железной спинкой. Варвара сидела рядом и держала её за руку. Рука была тёплая, потом стала не тёплая.
Отец умер через два года после матери. Тоже здесь. На кухне, за этим столом. Только клеёнка тогда была другая, зелёная.
— Мам, — сказал Руслан. — Я не шучу. Мне дали срок до конца ноября. Если не отдам, будет плохо.
— Плохо это как?
Он поднял глаза. Карие, как у отца. Отец Руслана, Виктор, ушёл, когда мальчику было шесть. Просто собрал сумку и уехал в Тверь. Варвара тогда работала дояркой в совхозе, вставала в четыре утра. Руслан оставался с бабкой. Потом бабка умерла, и он оставался один. Ключ на шее, суп на плите, мультики по первому каналу.
— Плохо, мам. Не хочу тебя пугать. Просто поверь.
Варвара отпила из своей кружки. Чай был слишком горячий и обжёг нёбо. Она этого почти не заметила.
— Ты влез в долг. Зачем?
Руслан замолчал. Надолго. Она слышала, как за стеной тикают часы с маятником. Мамины часы. Деревянный корпус, циферблат с трещиной. Они отставали на четыре минуты в сутки, но Варвара не чинила. Ей нравилось, что время в этом доме идёт чуть медленнее, чем снаружи.
— Бизнес хотел открыть, — сказал наконец Руслан.
— Какой бизнес?
— Шиномонтаж. С Лёхой Суриковым. Он нашёл помещение, я нашёл деньги. Только помещение оказалось с проблемами, арендодатель кинул. А деньги уже отдали. И Лёха пропал.
Варвара закрыла глаза. За веками было темно и красно от лампы.
Лёха Суриков. Она помнила его. Рыжий мальчик, который приходил к Руслану играть в футбол на поле за школой. Вечно с расцарапанными коленями. Потом вырос и стал непонятно кем. Руслан говорил о нём редко и неохотно.
— Ты занял деньги у бандитов на шиномонтаж с Лёхой Суриковым, — сказала Варвара ровным голосом.
— Они не бандиты. Они просто... люди с деньгами.
— Которым лучше отдать.
Он кивнул.
Варвара встала и подошла к окну. На стекле с внешней стороны сидела бабочка. Ночная, серая, с мохнатым тельцем. Она прижалась к стеклу крыльями и не двигалась. Наверное, шла на свет.
— Дом стоит около трёх миллионов, — сказал Руслан. — Я узнавал. Может, три двести. Этого хватит, и ещё останется тебе на квартиру. Однушку в городе можно взять за миллион.
Он уже всё просчитал. Варвара стояла спиной к нему и смотрела на бабочку. Бабочка шевельнула одним крылом.
— Ты приехал ночью, потому что знал, что днём я скажу нет.
— Я приехал ночью, потому что боюсь, мам.
Она обернулась. Руслан сидел на табуретке и выглядел как мальчик, у которого ключ на шее и суп на плите. Тридцать четыре года, ссадины на руках, синяк под глазом. А глаза те же, что в шесть лет, когда он спрашивал, почему папа уехал.
Варвара села обратно за стол.
— Иди спать. В твоей комнате бельё чистое. Утром поговорим.
— Мам...
— Утром.
Он ушёл в свою комнату. Варвара слышала, как скрипнула дверь, как он сел на кровать, как снял ботинки. Потом тишина. Потом его дыхание, глубокое и ровное. Заснул быстро. Всегда засыпал быстро, с детства. Положит голову на подушку и через минуту уже спит.
А она не спала.
Она сидела на кухне и слушала часы. Тик. Тик. Тик. Четыре минуты в сутки медленнее. За тридцать лет эти часы отстали на... она не стала считать. Много. Целую жизнь.
Утром Варвара встала в пять, как обычно. Привычка осталась с тех пор, когда работала на ферме. Коровы не ждут, пока ты выспишься. Сейчас она уже не работала дояркой, ферму закрыли семь лет назад. Подрабатывала уборщицей в школе, три раза в неделю. Пенсия плюс уборка плюс огород. Хватало.
Она поставила чайник и вышла во двор. Воздух был холодный и чистый, с привкусом инея. Трава на участке побурела. Яблоня у забора ещё держала несколько листьев, жёлтых и скрученных. Эту яблоню сажал отец. Она давала мелкие кислые яблоки, которые годились только на варенье. Но Варвара каждый год варила из них пять банок. Ставила в погреб. Половину отдавала соседке Зине.
Соседка Зина вышла на своё крыльцо в ту же минуту. Совпадение, но Варвара привыкла. Они тридцать лет выходили на крыльцо примерно в одно время.
— Рано сегодня, — сказала Зина. — Не спалось?
— Руслан приехал.
Зина промолчала. Она знала, что Руслан просто так не приезжает. Два раза в год, на Новый год и день рождения Варвары. Иногда забывал про день рождения.
— Проблемы? — спросила Зина.
— Разберёмся.
Варвара вернулась в дом. Руслан ещё спал. Она приготовила завтрак: яичница, хлеб, огурцы из банки. Поставила на стол. Потом села и стала ждать.
Он вышел в девятом часу. Лицо помятое, волосы торчком. Без куртки, в футболке, и она увидела, что он похудел. Плечи по-прежнему широкие, но рёбра проступали под тканью.
— Садись, ешь.
Он сел. Ел жадно, быстро. Вилка стучала по тарелке. Варвара смотрела на него и думала о том, как он ел в детстве. Медленно, размазывая кашу по тарелке. Она сердилась: «Ешь нормально, остынет». А он ковырял ложкой и смотрел в окно.
Теперь наоборот. Он ел так, словно боялся, что отнимут.
— Давно нормально не ел? — спросила Варвара.
— Нормально ем. Просто вкусно у тебя.
Врал. Она видела по тому, как он подобрал хлебом остатки желтка с тарелки. Каждую каплю.
— Расскажи мне всё, — сказала она. — С начала.
Руслан отодвинул тарелку. Вытер губы тыльной стороной ладони.
— Полгода назад Лёха пришёл с идеей. Шиномонтаж на Промышленной, там поток машин хороший. Помещение нашёл, бывший гараж, сто квадратов. Аренда нормальная. Нужны были деньги на оборудование и первые месяцы.
— Сколько?
— Два восемьсот. Лёха сказал, он знает людей, которые дают в долг под небольшой процент. Не банк, без бумажек, но надёжные. Я согласился.
Варвара слушала. За окном прошла Зина с ведром к колодцу.
— Деньги взяли. Лёха заплатил за аренду на три месяца вперёд. Купили подъёмник, компрессор, инструмент. Начали работать. Первый месяц вышли почти в ноль, второй уже с прибылью. Я думал, получится.
— А потом?
— Арендодатель. Мужик по фамилии Косых. Оказалось, помещение не его. Он сам арендовал и пересдал нам. А настоящий хозяин узнал и выставил нас. Оборудование опечатали, потому что Косых задолжал за свет.
Варвара почувствовала, как сжались пальцы. Она разжала их сознательно, положила руки на стол.
— И Лёха?
— Пропал. Телефон выключен. Я ездил к нему домой, соседи говорят, уехал куда-то. Может, к родне в Краснодар. Может, ещё куда.
— А долг на тебе.
— Брали вместе, но расписка на моё имя. Лёха сказал, ему нельзя, у него какие-то старые проблемы с приставами. Я подписал.
Варвара закрыла глаза. Стружка, закрученная кольцами. Папины руки, широкие и тёплые. Запах свежего дерева.
— Тебе тридцать четыре года, Руслан. Ты подписал расписку на почти три миллиона, потому что Лёха Суриков попросил.
Он молчал.
— Ты вообще думал?
— Думал. Думал, что наконец сделаю что-то нормальное. Не ящики таскать до пятидесяти лет.
Это было больно. Не потому что он сказал грубо. Наоборот, тихо сказал, почти шёпотом. Как признание, которое человек носит внутри годами.
Варвара открыла глаза.
— Я не продам дом.
Руслан посмотрел на неё. Не удивился. Кивнул, будто ожидал.
— Мам, они придут. Не сразу. Сначала позвонят. Потом приедут. Они знают, где я работаю. Знают, где ты живёшь.
— Откуда знают?
— Я заполнял анкету, когда брал деньги. Там были вопросы про родственников и имущество.
Анкету. Родственников. Имущество. Варвара представила, как её сын сидит в чужой квартире и вписывает в графу «недвижимость родственников» адрес этого дома. Дома, который строил её отец.
— Уходи, — сказала она.
— Что?
— Уходи сейчас. Мне надо подумать. Одной.
Он встал. Постоял, глядя на неё. Она не поднимала глаз. Смотрела на клеёнку, на стёршиеся цветочки.
— Я приеду через неделю, — сказал он.
— Нет. Я сама позвоню, когда буду готова.
Он ушёл. Калитка скрипнула. Потом звук мотора, старый, с перебоями. Потом тишина.
Три дня Варвара не звонила ни Руслану, ни кому-то ещё. Ходила в школу на уборку, мыла полы, протирала парты. Учительница младших классов, Ольга Петровна, спросила, всё ли в порядке. Варвара сказала, что всё хорошо.
Вечерами сидела на кухне. Не включала телевизор. Слушала часы.
На четвёртый день позвонила Мила.
Мила была женой Руслана. Бывшей женой. Они развелись два года назад, но Мила продолжала звонить Варваре. Иногда просто так, иногда с новостями о внучке Соне. Соне было семь, она ходила в первый класс и рисовала лошадей. Только лошадей. Стены её комнаты были увешаны рисунками лошадей разных цветов.
— Варвара Фёдоровна, здравствуйте. Руслан звонил вам?
— Приезжал.
— Он и ко мне приходил. Просил денег. Я сказала, что у меня нет. У меня правда нет, вы же знаете.
Варвара знала. Мила работала продавцом в магазине бытовой химии. Зарплата двадцать восемь тысяч. Однокомнатная квартира, за которую она платила ипотеку. Соня, школа, кружок рисования. Денег не было.
— Он сказал, что к вам тоже ездил, — продолжила Мила. — Про дом.
— Да.
Пауза. Варвара слышала в трубке, как Соня что-то говорит на заднем плане. Что-то про лошадь.
— Я не знаю, что вам сказать, Варвара Фёдоровна. Я его два года не видела толком. Алименты платит через раз. Соня спрашивает про него, я вру, что папа на работе.
— Он худой, — сказала Варвара.
— Что?
— Худой. Рёбра видно. И синяк под глазом.
Мила помолчала.
— Мне страшно за него, — сказала она наконец. — Не потому что люблю. Потому что Соня. Ей нужен отец. Хоть какой-то.
— Хоть какой-то, — повторила Варвара.
Они помолчали обе. Потом Мила попрощалась и повесила трубку.
Варвара положила телефон на стол и посмотрела в окно. Яблоня. Забор. За забором дорога, за дорогой поле, за полем лес. Этот вид она знала с пяти лет. Ничего не менялось, кроме забора. Забор отец ставил один раз, потом Варвара перекрашивала его каждые три года. Сейчас краска была зелёная, потрескавшаяся.
Она подумала: если продать дом, то этот вид будет принадлежать кому-то другому. Чужой человек будет стоять у этого окна и смотреть на яблоню.
Потом подумала: а Руслану могут сломать пальцы. Или хуже.
Потом подумала: а может, не сломают. Может, пугает.
А потом вспомнила его глаза. Карие, как у Виктора. И испуганные, как у шестилетнего мальчика.
Через пять дней после визита Руслана Варваре позвонили с незнакомого номера.
— Варвара Фёдоровна Нечаева? — Голос мужской, спокойный, вежливый.
— Да.
— Меня зовут Артём. Я по поводу вашего сына Руслана. Он должен нашему знакомому определённую сумму. Вы в курсе?
— В курсе.
— Хорошо. Мы люди терпеливые, Варвара Фёдоровна. Но терпение заканчивается в конце ноября. Руслан говорил нам, что вопрос решается. Он решается?
Варвара сжала телефон.
— Я разговариваю с моим сыном. Когда решу, сообщу ему.
— Будем ждать. Всего доброго.
Он повесил трубку. Вежливый, спокойный. Это было хуже, чем если бы кричал. Кричащих людей можно не бояться. Спокойных стоит.
Варвара сидела с телефоном в руке и чувствовала, как сердце стучит в горле. Не быстро, а тяжело. Каждый удар отдавался в висках.
Она набрала Руслана.
— Мам?
— Мне звонил Артём.
Тишина.
— Мам, прости. Я не давал им твой номер. Они сами.
— Из анкеты.
— Да.
— Приезжай в субботу. Поговорим.
В субботу он приехал днём. На этот раз не стучал. Стоял у калитки и ждал, пока она выйдет. Она увидела его из окна и помедлила. Смотрела на него, как будто запоминала. Или прощалась. Сама не понимала.
Он был в той же куртке. Синяк пожелтел.
Варвара открыла калитку.
— Зайди.
Они сели на кухне. Чайник, кружки, клеёнка. Всё то же. Часы тикали. Четыре минуты в сутки.
— Я ходила к Галине Сергеевне, — сказала Варвара.
Галина Сергеевна была единственным юристом в посёлке. Бывший нотариус, сейчас на пенсии, но консультировала по знакомству.
— Зачем?
— Спрашивала, что будет, если я не продам дом. Если они подадут в суд.
— Они не подадут в суд, мам. Они не через суд работают.
— Галина Сергеевна сказала, что расписка без нотариуса и без свидетелей в суде мало что значит. А если они действуют не через суд, то это уголовное дело. Вымогательство.
Руслан потёр лицо руками.
— Мам. Ты не понимаешь. Полиция это одно, а жизнь другое. Я напишу заявление, они отступят на время. А потом вернутся. Или не они, а другие. Это так работает.
— А ты откуда знаешь, как это работает?
Он не ответил.
Варвара встала и достала из шкафа папку. Старую, картонную, с резинкой. В ней лежали документы на дом. Свидетельство о собственности, техпаспорт, выписка из кадастра. Всё пожелтевшее, с печатями.
Она положила папку на стол.
— Этот дом строил мой отец. Твой дед. Четыре года. Своими руками. Брёвна возил на тракторе с лесопилки. Наличники вырезал сам. Каждый. Ты это знаешь.
— Знаю.
— Моя мать умерла в этом доме. Мой отец умер в этом доме. Я прожила здесь всю жизнь. Ты вырос здесь. Сонечка делала первые шаги вон в той комнате.
Она показала рукой в сторону зала. Руслан смотрел туда, куда она показала. Дверь в зал была открыта, и он видел ковёр на стене, диван с продавленной серединой, этажерку с фотографиями.
— Я знаю, мам, — сказал он тихо.
— Нет. Ты не знаешь. Ты думаешь, это стены и крыша. А для меня это всё, что осталось. Понимаешь? Всё.
Голос у неё не дрожал. Она говорила ровно, и это было страшнее, чем крик. Руслан сидел и молчал.
— Но ты мой сын, — сказала Варвара.
Она открыла папку и достала свидетельство о собственности. Положила перед ним.
— Я не буду продавать дом. Но я буду искать другой выход. Вместе с тобой. Ты приедешь сюда и будешь жить здесь, пока мы не разберёмся.
— Как разберёмся? Мам, два миллиона восемьсот.
— Ты работаешь грузчиком. Сколько получаешь?
— Тридцать пять. Иногда сорок, если переработки.
— У меня пенсия восемнадцать и школа десять. Вместе шестьдесят пять, если считать по минимуму. В месяц на жизнь нужно двадцать. Остаётся сорок пять.
— Мам. Сорок пять тысяч в месяц. Два восемьсот. Это больше пяти лет.
— Значит, пять лет.
Он посмотрел на неё так, словно впервые видел.
— Они не будут ждать пять лет.
— Тогда пойдём в полицию. Напишем заявление. Пусть разбираются.
— Мам...
— Руслан. Послушай меня. Ты испугался и решил, что единственный выход это мой дом. Но ты не подумал, что есть другие варианты. Ты вообще не искал их. Ты сразу приехал ко мне.
Он опустил голову. Она была права, и они оба это знали.
— Я поеду к Лёхе, — сказала Варвара.
— Что?
— Ты говоришь, он в Краснодаре у родни. У его матери. Я знаю его мать. Мы вместе работали на ферме. Раиса Сурикова, она переехала на юг лет десять назад. Я найду адрес.
— И что скажешь?
— Скажу, что её сын вместе с моим сыном взял деньги. Что расписка на моём сыне. А её сын прячется. Пусть разбираются вдвоём, как брали вместе.
Руслан молчал долго. Потом сказал:
— Она не заставит его вернуть деньги. Она сама бедная.
— Не бедная. У неё дом в Краснодаре. И муж там с бизнесом каким-то. Огурцы или помидоры, не помню. Я узнаю.
— Откуда знаешь?
— Зина рассказывала. Зина с Раисой переписывается. Открытки на Новый год шлют друг другу, как в девяностых.
Руслан смотрел на мать. Она сидела прямо, руки на столе, рядом с папкой документов. Лицо спокойное, губы сжаты. Шестьдесят один год, руки в трещинах от работы, от воды, от земли. Но глаза ясные.
— Мам. Ты серьёзно?
— Я дояркой тридцать лет отработала. Думаешь, я Лёхи Сурикова испугаюсь?
Он не улыбнулся. Но что-то в его лице изменилось. Будто мышцы расслабились. Чуть-чуть.
Варвара нашла адрес Раисы Суриковой через Зину за два дня. Зина достала из комода стопку открыток, перевязанных аптечной резинкой, и нашла обратный адрес на последней.
— Зачем тебе? — спросила Зина.
— Дело есть.
Зина не стала расспрашивать. Знала, что Варвара не из тех, кто рассказывает, пока не будет готова.
Варвара не поехала в Краснодар. Позвонила. Набрала номер, который дал Руслан, и попала на автоответчик. Написала СМС: «Раиса, это Варвара Нечаева из Кривцова. Позвони мне, пожалуйста. Дело касается Алексея».
Раиса перезвонила через три часа.
— Варя? Сколько лет. Что случилось?
Варвара рассказала всё. Коротко, без лишних слов. Шиномонтаж, аренда, обман, долг, расписка на Руслане, исчезновение Алексея.
Раиса молчала минуту после рассказа. Потом сказала:
— Лёшка здесь. Живёт у нас. Говорил, что в отпуске.
— В отпуске от чего? Он нигде не работает.
— Я ему так и сказала. Он мне врёт, я чувствую. Но он взрослый мужик, сорок лет скоро. Что я ему сделаю?
— Раиса. Мой сын сидит с долгом, а твой сын лежит на диване у тебя дома. Это несправедливо.
— Я согласна. Что предлагаешь?
— Пусть Алексей вернётся и возьмёт на себя половину долга. Расписку перепишут. Или пусть ищет деньги. У него были деньги на оборудование. Значит, есть связи.
— Оборудование на свалке сейчас, наверное.
— Нет. Оборудование опечатано в том помещении. Его можно вернуть, если разобраться с арендой. Подъёмник стоит дорого. Компрессор тоже.
Варвара знала это, потому что спросила у Галины Сергеевны. Та посоветовала выяснить, можно ли через суд истребовать оборудование. Оказалось, можно, если доказать покупку.
— Руслан хранит чеки? — спросила Раиса.
— Хранит. Я проверила. Он не выбрасывает ничего, у него в рюкзаке целый архив.
— Надо же. А Лёшка всегда всё терял.
Они проговорили сорок минут. Договорились, что Раиса поговорит с Алексеем. Жёстко поговорит. Не как мать с сыном, а как человек с человеком.
Прошла неделя. Потом вторая.
Руслан переехал к Варваре, как она просила. Устроился грузчиком на местную базу, не овощную, а строительную. Платили чуть меньше, но он был рядом. Вставал в шесть, уходил к семи. Возвращался к шести вечера, уставший, молчаливый. Ужинал и ложился спать.
Варвара готовила ему еду и не задавала вопросов. Ждала.
Артём позвонил ещё раз, через десять дней после первого звонка. Тот же голос, та же вежливость.
— Варвара Фёдоровна, как продвигается вопрос?
— Продвигается. Мы нашли второго участника сделки. Он готов взять свою часть ответственности. Также мы оформляем возврат оборудования, которое было куплено на ваши деньги. Оно стоит примерно миллион двести.
Пауза.
— Вы серьёзная женщина, — сказал Артём.
— Я доярка.
Он хмыкнул. Варваре показалось, что с уважением. А может, с удивлением. Одно от другого отличить по телефону трудно.
— Миллион двести оборудованием. Остаётся миллион шестьсот. Когда?
— Алексей Суриков берёт на себя восемьсот. Руслан платит остальное. По сорок тысяч в месяц. Это двадцать месяцев.
— Долго.
— Зато точно. Мы не обманем. Мне шестьдесят один год, мне незачем обманывать.
Снова пауза. Длинная.
— Я передам. Перезвоню.
Он перезвонил через два дня. Сказал:
— Условия приняты. Оборудование заберём сами. Первый платёж первого декабря.
Варвара положила трубку и села на табуретку. Ноги дрожали. Она этого не ожидала от себя. Дрожь началась не во время разговора, а после. Тело запоздало поняло, что произошло.
Руслан пришёл с работы и увидел её на кухне. Она сидела ровно, но руки тряслись.
— Мам, что случилось?
— Сядь.
Она рассказала ему про звонок. Про условия. Про то, что Лёха Суриков согласился вернуться и взять восемьсот тысяч на себя. Про оборудование.
Руслан слушал и не перебивал. Когда она закончила, он встал, подошёл к ней и обнял. Неуклюже, как обнимают люди, которые разучились это делать. Его руки были тяжёлые и пахли цементной пылью.
— Спасибо, мам.
Она похлопала его по спине.
— Не благодари. Работай.
Первого декабря Руслан перевёл первые сорок тысяч. Варвара добавила пять из своих. Он не хотел брать, но она сказала: «Не спорь».
В декабре приехала Мила с Соней. Не на Новый год, раньше. Просто так. Соня вбежала в дом и сразу побежала в зал, к этажерке с фотографиями.
— Баба Варя! А это кто?
— Это мой папа. Твой прадедушка.
— А что он делает?
— Строит дом. Этот дом.
На фотографии Фёдор Тимофеевич стоял у сруба в клетчатой рубашке, щурился на солнце. За его спиной торчали свежие брёвна, ещё без крыши.
Соня долго смотрела на фотографию. Потом сказала:
— Я нарисую ему лошадь.
Мила стояла в дверях и смотрела на Руслана. Он сидел на диване, Соня забралась к нему на колени. Он держал её осторожно, как держат что-то хрупкое.
— Ты похудел, — сказала Мила.
— Знаю.
— Ешь нормально.
— Мам кормит.
Мила перевела взгляд на Варвару. Та стояла у окна и смотрела во двор. Яблоня, забор, дорога, поле, лес. Всё то же. Ничего не изменилось.
Нет. Одно изменилось. На заборе, на крайней левой доске, Руслан в прошлое воскресенье зашпаклевал трещину и покрасил заново. Зелёной краской, той же, что была. Но свежей, яркой. Одна доска ярче остальных.
Варвара заметила это три дня назад, но ничего не сказала. Просто посмотрела на эту доску. Потом на яблоню. Потом пошла варить суп.
Соня рисовала лошадь для прадедушки. Коричневую, с жёлтой гривой. Положила рисунок на этажерку, рядом с фотографией.
Часы тикали. Четыре минуты в сутки медленнее. И это было правильно. В этом доме время всегда шло чуть медленнее, чем снаружи. И ничего. Дом стоял. И будет стоять.
Вечером, когда Мила и Соня уехали, Варвара вышла на крыльцо. Воздух пах снегом. Не было ещё снега, но пахло. Скоро.
Руслан вышел следом. Встал рядом. Молча.
Они стояли и смотрели на двор. На яблоню с голыми ветками. На забор с одной яркой доской.
— Мам, — сказал Руслан. — Я наличники подправлю на той неделе. Краска облупилась.
Варвара кивнула.
Наличники. Те самые, которые вырезал отец. Стружка кольцами, тёплые руки, запах дерева.
— Подправь, — сказала она.
И зашла в дом.