Я стоял посреди авторынка и смотрел, как перекупщик проверяет толщиномером кузов моей машины.
Он водил этим дурацким приборчиком по капоту, по дверям, по заднему крылу, и тот пищал каждый раз, когда находил заводскую краску. Перекуп был молодой, лет двадцати пяти, в чёрной болоньевой жилетке поверх спортивного костюма, на шее цепочка с крестом поверх водолазки, пальцы в мелких порезах — то ли от жестянок, то ли от гаек, кто его знает.
Он хмурил брови, делал вид, что сомневается, хотя я знал, что машина чистая. Я её пять лет полировал каждые выходные, я знал каждый скол, каждую царапину, каждую точку, где камушек попал в радиатор на трассе. Я любил эту машину, наверное, сильнее, чем положено взрослому мужику. Но это была не просто машина. Это была единственная вещь, которую я действительно любил. Пять лет мыл, полировал, зимой грел мотор заранее. Как дурак.
— Ладно, забираю, — буркнул перекуп и полез в барсетку за деньгами. — Оформляем.
Он отсчитал пачку. Купюры были мятые, пятитысячные, перетянутые аптечной резинкой. Я пересчитал. Всё верно. Триста тысяч.
— Оформляем, — повторил я.
Мы пошли в будку к нотариусу. Там пахло растворимым кофе, дешёвым освежителем с запахом «морской бриз» и бумажной пылью. Я подписал договор, акт, ещё какую-то хрень, не вчитываясь. Перекуп сунул мне ключи от своих «жигулей» — я ему свою машину отдал, а его развалюху забрал в зачёт части суммы. Так договорились. Ржавая девятка, дверь не открывается, пепельница забита бычками, в салоне воняет бензином и дешёвым табаком. Я сел в неё, завёл с третьего раза и поехал в больницу. Деньги лежали во внутреннем кармане куртки, прижатые к груди, как живое существо.
До авторынка я ещё заезжал в банк. Выгреб всё, что было: со сберегательного двести пятьдесят, с текущего — остатки зарплаты. Плюс сотка, которую Колян сунул молча, без вопросов. Плюс мелочь из копилки, из тумбочек, из карманов зимних курток — всё ссыпал в пакет и вытряхнул на стойку перед кассиршей. Она посмотрела на меня, на гору десяток и пятаков, но ничего не сказала. Пересчитала, поменяла на купюры. Спасибо, девушка.
За окном был ноябрь. Грязный, мокрый, серый. Ветки деревьев качались над дорогой, дворники размазывали жижу по стеклу. Я вглядывался в дорогу и думал только об одном: успеть. Врач сказал — нужна срочная операция, челюстно-лицевая, и ещё рука, и ещё рёбра, и внутреннее кровотечение, и ещё что-то, я уже не запоминал. Главное — нужны деньги. У нас не было страховки, которая покрыла бы такое. У нас вообще ничего не было — ипотека, кредит за холодильник, долг перед соседом. Мы жили от зарплаты до зарплаты, как все. И вот теперь всё, что я собирал годами, уходило в один день. В один час.
Я не жалел. Ни секунды. Это просто железо. Машина, копилка, заначки — всё это ерунда. Главное — Лена. Я помнил, как мне позвонили из больницы. Голос в трубке — женский, казённый, с такими интонациями, будто она сообщает расписание автобусов. «Ваша жена попала в аварию. Трасса М4, столкновение с отбойником. Состояние тяжёлое». Я стоял на кухне и смотрел в окно, а в трубке что-то ещё говорили, а я не слышал. Просто отключился на пару секунд. А потом начал действовать.
Она выехала вчера днём. Сказала — к маме. Я удивился: к маме она обычно ездила по выходным, а тут среда, ни с того ни с сего. Но я не стал расспрашивать. У неё в последнее время было плохое настроение, она вообще стала дёрганая, раздражительная, могла заплакать из-за пустяка. Я думал — устала просто. Возраст, работа, нервы. Говорил ей: «Сходи к врачу, попей витамины». Она отмахивалась. А тут вдруг собралась и уехала. Я ещё сказал на прощание: «Осторожно на трассе, гололёд обещали». Она кивнула и закрыла дверь.
Гололёд действительно был. И она действительно попала в аварию. На сорок пятом километре, перед съездом на Домодедово. Её вынесло с полосы, машина перевернулась дважды и ударилась в отбойник. Водительская сторона всмятку. Как она выжила вообще — врачи говорили «чудо». Я в чудеса не верил. Я верил в деньги и в хирургов.
Я доехал до больницы, припарковал развалюху у входа для скорой, забежал внутрь. Там пахло хлоркой, лекарствами и страхом — этот запах ни с чем не спутаешь, он въедается в стены и живёт там годами. Очередь в регистратуру, бабка на каталке, кто-то плакал в коридоре. Я нашёл нужный кабинет, подписал бумаги, отдал деньги. Врач — пожилой, уставший, с красными от недосыпа глазами — кивнул: «Готовим операционную, ждите». Я сел на стул в коридоре и стал ждать. И вот тогда, в этом коридоре, я полез в её сумку.
Она осталась у меня. Мне отдали вещи жены, когда её забирали в реанимацию. Сумка была порвана сбоку — видимо, когда вытаскивали из салона, зацепили чем-то острым. Там лежали: кошелёк, паспорт, телефон, помада, тампоны, мятая упаковка жевательной резинки, ключи от дома и ещё какая-то мелочь. Я машинально всё перебирал, не искал ничего конкретного. Просто надо было занять руки. Я открыл паспорт — её фотография, молодая, ещё до свадьбы. Открыл кошелёк — карты, скидочные купоны, пара тысяч налички. Открыл телефон.
Это был не её обычный телефон. Старый «Самсунг», который она, как я думал, давно выкинула. Но он был заряжен. И на нём был пропущенный вызов и одно непрочитанное сообщение. Я открыл.
«Малыш, ну как ты? Наш отель забронирован, ты выехала?»
Я перечитал три раза. Может, четыре. Я сидел в больничном коридоре, под лампой дневного света, которая мерзко жужжала и моргала каждые десять секунд, и смотрел на экран. «Наш отель». «Ты выехала». «Малыш».
Номер был незнакомый. Не подписан. Просто цифры. Я посмотрел историю звонков — они созванивались вчера, за час до аварии. И до этого — много раз. Днём, вечером, иногда поздно ночью. Она отвечала. Иногда говорила по часу. Пока я сидел в другой комнате и думал, что она общается с подругой.
Я открыл сообщения. Там были не все — видимо, старые удаляла, — но то, что осталось, хватило.
«Жду тебя. Буду на месте в среду днём. Номер 14, как ты любишь».
«Малыш, я купил то вино, которое мы пили в прошлый раз. Помнишь? Итальянское, сладкое. Ты тогда сказала, что никогда не пила такого вкусного».
«Ты сказала мужу? На сколько отпросилась? Надеюсь, без подозрений».
«Обожаю, когда ты такая. Приезжай скорее».
Я листал молча. Сообщения кончались, начинались звонки. Потом опять сообщения.
Она писала ему: «Я тоже обожаю, скучаю, считаю дни». Она писала ему про наши ссоры: «Опять поругались из-за ерунды. Он меня не понимает. С тобой всё по-другому. Ты чувствуешь». Она писала ему про меня: «Он хороший, он не заслужил, чтобы я так поступала. Но без тебя я уже не могу».
Я сидел и читал это в больничном коридоре, пока за стеной врачи готовили мою жену к операции. Пока мои деньги — триста тысяч за машину, двести пятьдесят со сберегательного, сотка Коляна, мелочь из копилки — лежали в кассе этой больницы и ждали, когда их пустят в дело. Пока я, дурак, продал последнее, что у меня было ценного, чтобы спасти женщину, которая ехала на свидание с другим.
Она ехала к нему. В отель. В номер 14. С итальянским вином. В среду, в обед, по гололёду, потому что он ждал. Потому что он купил то самое вино. Потому что он её обожал, а она его. А я был просто хороший. Просто не заслужил. Просто не понимал.
Я захлопнул телефон. Посидел, глядя в белую стену напротив. Потом встал и пошёл в туалет. Умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало на мужика с красными глазами и серым лицом. Мужик был старый, уставший, в мятой куртке и с ржавой девяткой на парковке. И у этого мужика только что рухнуло всё.
В голове крутилось одно: она там, за стеной, под капельницами, со сломанной челюстью вся в бинтах. А я тут, с её старым телефоном и сообщением «Наш отель забронирован, ты выехала?». И я не знаю, что мне делать с этой информацией. Остановить хирурга и сказать — стойте, не оперируйте, она ехала к любовнику? Выйти на улицу и просто уехать, бросив её здесь? Позвонить этому номеру и сказать: «Приезжай, забирай, она теперь твоя, и счёт за операцию тоже твой»?
Я ничего этого не сделал. Я вернулся в коридор. Сел на тот же стул. И стал ждать. Потому что я дурак. Потому что я не умею иначе. Я даже номер его не набрал. Хотя телефон всё это время лежал у меня в кармане.
Потому что, несмотря ни на что, она моя жена. Столько лет. И даже то, что я прочитал, не выключает эти годы. Не выключает ту Лену, которая стояла со мной в загсе. Которая рожала нашего сына. Которая держала меня за руку, когда умирала моя мать. Которая плакала от счастья, когда мы купили дачу. Я смотрел на дверь операционной и пытался понять, какая из них там лежит. Та, с которой мы сына из роддома забирали. Или та, которая ехала в отель среди недели.
Я просидел в коридоре шесть часов. Выпил четыре стаканчика кофе из автомата. Кофе был дерьмовый, растворимый. Но горячий. Я пил его просто потому, что надо было чем-то занять руки.
Операция закончилась поздно вечером. Вышел врач — тот же, с красными глазами. Сказал: «Всё прошло хорошо. Состояние стабильное. Будем наблюдать». Я кивнул. Спросил, можно ли её увидеть. Он сказал — завтра утром. Я остался в больнице на ночь. Сидел в том же коридоре, на том же стуле, и иногда проваливался в короткий, рваный сон. Телефон лежал в кармане. Я его не выключил, не разбил, не выбросил. Просто оставил. Как вещдок. Как улику.
Утром меня пустили в палату. Она лежала на койке, вся в бинтах, с трубочками в носу и в руке. Лицо опухшее, глаза закрыты. Я сел рядом. В палате пахло лекарствами и влажными салфетками. На тумбочке стояла вазочка с искусственным цветком — кто-то из персонала пытался создать уют. Я взял её за руку. Пальцы были холодные. Она приоткрыла глаза.
— Жень, — прошептала. Губы еле шевелились. — Ты здесь.
— Я здесь.
— Прости меня. Прости. Я дура. Я знаю, ты… ты, наверное, всё знаешь.
— Знаю, — сказал я.
Она заплакала. Слёзы текли по бинтам, по синякам, по ссадинам. Это было жуткое зрелище.
— Я не хотела. Я запуталась. Я не знаю, зачем я это делала. Прости меня, пожалуйста. Прости.
Я молчал. Потому что сказать «прощаю» я не мог. А сказать «не прощаю» я не хотел. Не сейчас. Не в этой палате. Не после того, как продал машину.
— Мы потом поговорим, — сказал я. — Сейчас главное — чтобы ты поправилась.
— Ты меня не бросишь?
Я посмотрел на неё. На ту Лену, которую знал двадцать лет. И на ту, которую не знал совсем.
— Я не брошу тебя здесь, — сказал я. — А дальше — не знаю.
Она закрыла глаза и уснула. А я пошёл на парковку, к ржавой девятке. Завёл с пятого раза, прогрел двигатель, поехал в гараж. Надо было её продавать. Надо было собирать ещё деньги на реабилитацию. На лекарства. На санаторий. Я ехал через утренний город, и в голове крутилось одно и то же. Она ехала к нему. По гололёду. В отель. С итальянским вином. А я продал машину. Чтобы её спасти.
И самое смешное — если бы мне дали отмотать назад и выбрать заново, я бы всё равно продал. Я заглушил ржавую девятку у гаража и ещё долго сидел внутри.
В бардачке лежал договор продажи моей машины. А в кармане — её старый телефон. И я почему-то всё время думал только об одном: если он так её любил… почему в больнице рядом с ней сидел я?