В субботу с утра она сказала: поеду на дачу. Одна. Голова болит от города, от духоты, от соседей, от всего. Хочу тишины. Прополю грядки, огурцы полью, лягу спать в девять вечера под радио. Я даже не спорил. Ну надо — значит надо. В последнее время она вообще дёрганая стала, может, возрастное, может, просто устала. Я не лез.
К обеду я заскучал. Квартира пустая, телевизор орёт, делать нечего. И тут мне пришла в голову идея — а поеду-ка я к ней. Куплю по дороге нормального мяса, свиной шеи, замариную прямо там, сделаем шашлык. Вечер субботы, костёр, бутылка красного. Чего ей одной-то сидеть. Сюрприз.
Я набрал её. Телефон был выключен или вне зоны. Ну, думаю, дача у нас в низине, связь там всегда так себе, особенно к вечеру. Сам сто раз жаловался. Не стал перезванивать. Купил мясо на рынке, уголь, зелень, помидоры. Закинул в багажник. Выехал.
Пробки были — суббота же. Все ломанулись за город. Я простоял на Горьковском шоссе час сорок, потом ещё полчаса по грунтовке, по ухабам, мимо покосившихся заборов и ржавых гаражей. Настроение было хорошее. Даже отличное. Я представлял, как она выйдет на крыльцо, удивится, всплеснёт руками: «Ты чего приехал?» А я скажу: «Шашлык привёз. Давай, ставь мангал».
К даче подъехал уже в сумерках. Солнце село, только оранжевая полоска над лесом. Комары звенели. Пахло сырой травой и дымом — у соседей топили баню. Я заглушил мотор, вышел. Участок был тихий. Слишком тихий. Собака наша, Джесси, не выбежала встречать. А она всегда выбегала — такая традиция: стоит хлопнуть калиткой, и лай, хвост, прыжки. Я ещё подумал: может, закрыли её в доме, чтобы грядки не топтала.
В окнах горел свет. Два окна — гостиная и спальня. Шторы задёрнуты. Я взял пакет с мясом, поднялся на крыльцо. Дверь была не заперта. Вошёл. И замер в коридоре.
На полу валялись чьи-то вещи. Не мои. Чужие. Рядом стояли кроссовки. Я смотрел на эти кроссовки и не мог сообразить, что они тут делают. Мозг отказывался собирать картинку.
Из гостиной доносился звук. Не голос. Не музыка.
Я сделал шаг. Ещё один. И заглянул в комнату.
Старый диван. Ещё от тёщи остался, мы его на дачу вывезли три года назад, когда купили ей новый в квартиру. Он был разложен. На нём лежали двое.
Она и он. На спинке дивана висел мой старый спортивный костюм.
Они меня не видели. Не слышали. Они даже не заметили, что я вошёл. Настолько им было хорошо.
Я стоял и смотрел. Пакет с мясом оттягивал руку. В голове было пусто. Не злость. Не обида. Просто вакуум. Как будто кто-то выключил звук в кино, и осталась только немая картинка.
Сколько я так простоял? Секунд десять. Может, пятнадцать. Пока он не открыл глаза.
Он увидел меня первым. Его лицо сменилось мгновенно — расслабленное, с полуулыбкой, стало сначала недоумевающим, потом паническим. Он дёрнулся под ней, попытался сесть, и она соскользнула с него, вскрикнула, обернулась.
И увидела меня.
Вот тут началась та самая немая сцена. Та, которую не придумаешь. Та, которую не забудешь.
Он судорожно шарил рукой по полу в поисках трусов. Серая ткань лежала в метре от дивана, у самого порога. Он пытался дотянуться, но не мог встать — голый, нелепый, с прилипшей к животу простынёй. Она сидела на диване, прижав к груди край пледа, и смотрела на меня огромными глазами. Губы тряслись. Она хотела что-то сказать, но не могла — просто открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба.
— Трусы слева, — сказал я.
Он дёрнулся, схватил их, начал натягивать, путаясь в штанинах. Одна нога провалилась не в ту дырку, он запнулся, чуть не упал. Она всё ещё молчала. Плед сполз с плеча, она не замечала.
Я поставил пакет с мясом на пол. Прислонился к дверному косяку и стал ждать. Спешить мне было некуда. Я только что приехал.
Когда он оделся — кое-как, джинсы наизнанку, футболка задом наперёд, — он поднял на меня глаза. Хотел что-то сказать. Может, извиниться. Может, объясниться. Но я поднял руку, и он заткнулся.
— Вали, — сказал я. — Прямо сейчас.
Он не заставил повторять. Схватил кроссовки в охапку, даже не обуваясь, и босиком протопал по коридору к выходу. Дверь хлопнула. Калитка скрипнула. И тишина.
Мы остались вдвоём. Я и она. И старый диван с мятыми простынями.
Она заплакала. Беззвучно. Просто сидела и давилась слезами, всё ещё прижимая плед к груди. Плечи тряслись. Волосы прилипли к мокрым щекам. Я смотрел на неё и думал: вот женщина, с которой я прожил девять лет. Я знаю, как она чихает — семь раз подряд, всегда семь. Я знаю, что она не ест кинзу и что у неё шрам на левой коленке — в детстве упала с велика. Я знаю её запах. Её утренний голос. Её манеру щуриться, когда она без линз. Я знаю о ней всё. Но вот этого я не знал.
— Кто он? — спросил я.
— Неважно, — прошептала она.
— Мне важно.
— Сосед. С той улицы. Мы с ним… это не в первый раз.
— Я понял, что не в первый, — сказал я. — По тому, как он трусы искал — видно, что привык их тут терять.
Она всхлипнула.
— Я не думала, что так получится.
— А как?
Она вытерла нос ладонью.
— Не знаю… Просто закрутилось.
А я в это время друзьям рассказывал, какая у меня верная жена.
— Да я уже понял. Особенно, когда увидел его без трусов. Надо было запирать дверь, — сказал я. — Или хотя бы шторы задёргивать поплотнее. Или телефон включать, чтобы я мог предупредить, что еду. Ты вообще ни о чём не подумала, Лен.
Я поднял пакет с мясом. Развернулся и пошёл к выходу.
— Ты куда? — крикнула она мне в спину.
— На улицу. Мангал разжигать.
— Что?
Я обернулся. На столе стояли два бокала. В одном ещё было вино.
— Я мясо купил, — сказал я. — Свиную шею, три кило. Овощи, уголь. Я сюда ехал два с половиной часа. Так что я сейчас разожгу мангал, нарежу салат и буду есть шашлык. Один. А ты можешь сидеть тут и искать свои трусы.
Я вышел во двор. Нашёл мангал за сараем — ржавый, ещё с прошлого года не мытый. Насыпал угля, плеснул розжига, чиркнул спичкой. Огонь занялся сразу. Я стоял и смотрел на пламя. Комары звенели. Где-то у соседей играло радио — всё та же «Дача», под которую она собиралась засыпать. Только теперь рядом с ней должен был спать не я.
Я резал мясо, нанизывал на шампуры и думал. Вспоминал, как она в последнее время оживилась. Как купила новое бельё — «для себя», сказала. Как стала чаще ездить на дачу — «там воздух лучше». Я, идиот, радовался: «Во, хозяйственная стала». А она просто ездила к нему.
Через час она вышла на крыльцо. Одетая. С красными глазами. Села на ступеньку.
— Дай сигарету, — сказала она.
Я дал. Она закурила, глядя куда-то в темноту.
— И что теперь? — спросила она.
— Не знаю, — сказал я честно. — Но я не буду бить ни тебя, ни его. Я не буду орать. Я не буду мстить. Я просто хочу, чтобы ты знала: я стоял в дверях и смотрел на вас. Я видел всё. И это уже никуда не денется. Ни через год, ни через пять.
Она затянулась. Выдохнула дым в тёмное небо.
— Я понимаю.
Шашлык получился отличный. Я съел почти всё. Ей не предлагал. Она сидела на ступеньках, курила и молчала.
Потом я собрал посуду, залил угли водой, вымыл руки под колонкой и пошёл к машине.
— Ты ночевать не останешься? — спросила она.
— Нет.
— А завтра?
— Завтра я позвоню. Или не позвоню.
Я сел в машину и уехал в ночь. По грунтовке, по ухабам, мимо покосившихся заборов. В багажнике лежал пакет с остатками мяса и пустая бутылка из-под минералки. В голове — тишина.
Через неделю я подал на развод. Она не спорила. Просто подписала всё, что я дал, и съехала к маме. Дачу продали.
И вот спустя полгода я иногда просыпаюсь среди ночи и вижу эту картину. Диван. Пружины. Он шарит рукой по полу в поисках трусов. Она прижимает плед к груди. И я стою в дверях, как идиот, с пакетом свиной шеи, который покупал для шашлыка.
Я ничего не сделал. Ни тогда, ни потом. Не потому, что слабый. А потому, что в какой-то момент понял: можно ударить человека, можно выкинуть его вещи с балкона, можно разбить ей телефон и порезать шины у его машины. Но это ничего не изменит. Картинка всё равно останется в голове. Навсегда.
И это, наверное, самое страшное наказание — не для неё, а для меня. Я просто хотел сделать ей сюрприз. А теперь до конца жизни буду помнить эти серые трусы у дивана.