Галина Петровна пришла в зал заседаний с пакетом из «Пятёрочки». В пакете лежали два йогурта, батон и пачка масла — она заходила в магазин по дороге от метро, потому что вечером надо было кормить Антошу. Антоша — это кот. Мужа она кормить больше не собиралась.
Сергей уже сидел на скамье слева. В сером пиджаке, который она купила ему на день рождения три года назад в торговом центре «Мега». Он тогда примерял долго, крутился перед зеркалом, говорил, что плечи широковаты. Она сказала: бери, нормально сидит. Взял. Носит до сих пор.
Она выбрала скамью справа. Пакет поставила между ног, чтобы не упал.
В зале больше никого не было. Только секретарь — молодая женщина с длинными ногтями, которые цокали по клавишам так, словно она печатала что-то важное, хотя, скорее всего, просто убивала время.
— Дело о расторжении брака Громовых, — сказала она не поднимая головы.
Потом пришла судья. Маленькая, в чёрной мантии, с усталым лицом человека, который за день видит слишком много чужих жизней.
— Встать, — сказала секретарь.
Галина Петровна встала. Пакет качнулся.
— Садитесь. Истец Громова Галина Петровна?
— Да.
— Ответчик Громов Сергей Анатольевич?
— Да.
У него был тихий голос. Она не слышала его уже четыре месяца — с тех пор, как он уехал к матери. Нет, не так. Она слышала его — он звонил иногда по поводу документов, один раз по поводу машины. Но вот этот конкретный голос — тихий, немного хрипловатый, тот, каким он говорил не по телефону, а рядом — она не слышала четыре месяца.
— Стороны настаивают на расторжении брака?
— Да, — сказала Галина Петровна.
— Да, — сказал Сергей.
— Примирение невозможно?
— Невозможно, — сказала Галина Петровна.
Сергей промолчал. Судья посмотрела на него.
— Ответчик?
— Невозможно, — сказал он.
Судья что-то написала. Секретарь что-то напечатала. За окном проехала машина. Галина Петровна смотрела на стену — там висел герб России и портрет президента. Президент смотрел немного в сторону, как будто тоже старался не присутствовать при этом.
— Совместное имущество?
— Квартира, — сказала Галина Петровна. — Но мы договорились.
— Каким образом договорились?
— Она остаётся мне. Он получает машину и дачу.
— Нотариально заверено?
— Нет.
Судья снова что-то написала.
— Несовершеннолетние дети?
— Нет, — сказала Галина Петровна. — Дети взрослые.
Дети — это Лёша, которому двадцать шесть, и Наташа, которой двадцать три. Лёша живёт в Питере. Наташа — здесь, в Москве, но звонит редко. Когда Галина Петровна сообщила ей о разводе, Наташа сказала: «Мам, ну ты держись». Как будто Галина Петровна падала откуда-то.
Может, и правда падала. Она тогда ещё не понимала.
— Суд постановляет расторгнуть брак между Громовой Галиной Петровной и Громовым Сергеем Анатольевичем. Решение вступает в силу через месяц. Вопросы есть?
— Нет, — сказала Галина Петровна.
— Нет, — сказал Сергей.
— Все свободны.
Галина Петровна взяла пакет. Йогурты звякнули о батон. Она встала, застегнула пуговицу на пальто — нижнюю, которая всегда норовила расстегнуться сама, — и пошла к двери.
Сергей вышел следом.
В коридоре они оказались рядом — просто потому, что коридор был узким, и идти можно было только в одну сторону. Она чувствовала, что он хочет что-то сказать. Он всегда так делал — шёл рядом и молчал, собирался с мыслями, а потом говорил. Иногда это занимало пять минут, иногда — пол-ужина.
Они дошли до лифта.
Она нажала кнопку.
— Галь, — сказал он.
— Что.
— Ты нормально?
Она посмотрела на него. Серый пиджак. Виски совсем седые — она как-то не замечала, пока он жил дома. Или замечала, но не думала об этом.
— Нормально, — сказала она.
Лифт пришёл. Они вошли. Двери закрылись. Она смотрела на кнопки.
— Я хотел сказать, — начал он.
— Сережа, не надо.
— Нет, я просто—
— Не надо, — повторила она. — Не сейчас.
Он замолчал. Лифт ехал вниз. На третьем этаже зашла женщина с коляской, и они отодвинулись — он влево, она вправо, — и перестали быть рядом.
На первом этаже она пропустила женщину с коляской вперёд. Сергей задержал дверь. Вышли все вместе. Во дворе было холодно, ноябрь, листья давно убрали, деревья стояли голые и как-то очень прямые.
— Ты на метро? — спросил он.
— Да.
— Я на машине. Могу подвезти.
— Я на метро, — сказала она.
Он кивнул. Она пошла к арке. Дошла до угла и оглянулась — не потому что хотела оглянуться, просто оглянулась. Он стоял у ступенек и смотрел ей вслед. Когда она обернулась, он поднял руку. Не помахал — просто поднял, как будто хотел что-то сказать этим жестом, но не нашёл слов.
Она отвернулась и пошла дальше.
***
Это началось не тогда, когда она думала, что началось.
Она думала долго — когда именно. В ту ночь, когда обнаружила переписку? Или раньше — когда почувствовала, что что-то не так, но не стала спрашивать? Или ещё раньше — когда они перестали разговаривать по-настоящему, а только обменивались информацией: купи хлеб, Лёша звонил, у Наташи день рождения в субботу?
Переписку она нашла случайно. Не специально искала — просто взяла его телефон, потому что свой сел, а ей надо было позвонить маме. Телефон не был заблокирован. Он вообще никогда не блокировал телефон — говорил, что ему нечего скрывать. Это было правдой. До какого-то момента это было правдой.
Она прочитала три сообщения. Этого хватило.
Потом она позвонила маме. Потом зарядила свой телефон. Потом приготовила ужин. Потом они поели вместе, и она сказала: «Вкусно получилось» — и он сказал: «Да, спасибо». Потом она помыла посуду.
Вечером она сидела на кухне одна и пила чай. Антоша запрыгнул на колени, потоптался, устроился. Она гладила его и смотрела в окно.
Разговор был на следующий день. Долгий. Она не кричала — не потому что не хотела, а потому что как-то не получалось кричать. Внутри было что-то странное — не боль, нет, боль была потом. Сначала было такое ощущение, как будто она смотрит на всё откуда-то сверху, с высоты, и видит их обоих на этой кухне — немолодых, усталых, с двадцатью четырьмя годами за плечами.
Он говорил разное. Что это ничего не значило. Что всё кончено. Что он сам не понимает, как это случилось. Что он виноват. Что он жалеет.
Она его слушала.
Потом сказала:
— Тебе надо уйти.
— Куда?
— К маме. К кому угодно. Но отсюда уйти.
— Галь—
— Сережа, — сказала она. — Пожалуйста.
Он ушёл через три дня — это были три очень странных дня, когда они жили в одной квартире и почти не разговаривали. Она потом не могла вспомнить, что они ели, спал ли он в спальне или на диване, как они прощались утром уходя на работу.
Через три дня он собрал чемодан и сказал:
— Я позвоню.
— Хорошо, — сказала она.
Он позвонил через неделю. По поводу документов.
***
Наташа приехала в воскресенье. Принесла торт — «Птичье молоко» в красивой коробке — и поставила чайник, не спрашивая.
— Ты похудела, — сказала она.
— Немного, — согласилась Галина Петровна.
— Ты нормально ешь?
— Ем.
— Мам.
— Наташа, я ем. Не волнуйся.
Наташа разрезала торт — большими кусками, как Галина Петровна её учила. Говорила, что маленькие куски торта — это обман. Если торт хороший, надо резать по-человечески.
Они сидели на кухне. Антоша ходил между ними по полу, заглядывал в чашки.
— Как вообще прошло? — спросила Наташа.
— Быстро, — сказала Галина Петровна. — Восемь минут, наверное.
— Восемь?
— Ну, примерно. Я не засекала.
Наташа помолчала. Отщипнула кусочек торта.
— И всё? Просто пришли и всё?
— Просто пришли и всё, — подтвердила Галина Петровна. — Спросили, настаиваем ли, сказали «свободны».
— Странно как-то.
— Что странно?
— Ну, — Наташа помедлила, — двадцать четыре года. И восемь минут.
— Да, — сказала Галина Петровна.
Она смотрела в окно. За окном был двор — тот же самый двор, что и всегда. Лавочка, где они с Сергеем сидели вечерами, когда дети были маленькие. Качели. Клумба, которая летом была в петуньях, а сейчас была чёрной землёй и голыми прутьями.
— Ты плакала? — спросила Наташа.
— Нет.
— Мам.
— Наташа, я не плакала. Там не до того было.
— А потом?
Галина Петровна посмотрела на дочь. Наташа была похожа на неё в молодости — те же скулы, тот же прямой нос. Только характером вышла в отца — такая же вдумчивая, медленная, не умеющая говорить то, что думает, прямо и сразу.
— Потом тоже не плакала. Пока.
— Мам, это нормально. Плакать нормально.
— Знаю. Когда будет надо — поплачу.
Наташа вздохнула. Допила чай.
— Ты позвонишь, если что?
— Позвоню.
— Не «позвоню», а на самом деле позвони. Ты никогда не звонишь.
— Это ты никогда не звонишь, — сказала Галина Петровна.
— Мам!
— Это я тебя проверяю. — Она чуть усмехнулась. — Хорошо. Позвоню.
После того как Наташа ушла, Галина Петровна убрала со стола. Вымыла чашки. Поставила остаток торта в холодильник. Покормила Антошу — он уже сидел у миски и смотрел на неё с тем укором, с которым умеют смотреть только коты и тёщи.
— Сейчас, сейчас, — сказала она ему. — Дай хоть поставлю.
Она открыла банку, выложила корм, почесала его за ухом. Он заурчал. Она постояла рядом немного, пока он ел.
Потом пошла в комнату. Включила телевизор. Выключила. Взяла книгу. Положила.
За окном было темно. Ноябрь.
Она позвонила маме.
— Галочка? — Мама всегда отвечала так, как будто не ожидала звонка, хотя Галина Петровна звонила каждое воскресенье. — Как ты?
— Хорошо, ма. Всё хорошо. Как ты?
— У меня давление было, но теперь нормально. Таблетки пью. Ты ела сегодня?
— Ела. Наташа приезжала, торт привезла.
— Какой торт?
— «Птичье молоко».
— Хороший торт. — Пауза. — Галочка, ты как вообще? Ну, в смысле...
— Нормально, ма.
— Точно?
— Точно.
Мама помолчала.
— Он всё-таки идиот, — сказала она потом.
— Ма.
— Нет, я говорю что думаю. В нашем возрасте уже можно. Идиот.
Галина Петровна засмеялась. Не потому что было смешно — просто так вышло.
— Ты слишком добрая была, — сказала мама. — Я тебе всегда говорила. Слишком.
— Ма, это уже неважно.
— Неважно, но я говорила.
— Говорила, — согласилась Галина Петровна. — Говорила.
***
На работе она сказала Ирине Васильевне — только ей, больше никому. Ирина Васильевна была старшим бухгалтером, работала с ней двенадцать лет, знала всё про всех, но умела молчать — редкое сочетание.
— Развод оформила, — сказала Галина Петровна. — В понедельник был суд.
Ирина Васильевна посмотрела на неё. Молча встала, вышла, вернулась с двумя стаканами чая. Поставила один перед Галиной Петровной.
— Сахар?
— Нет, спасибо.
— Как прошло?
— Быстро.
— Всё правильно сделала, — сказала Ирина Васильевна. — Я своего бы тоже давно выгнала, да ленюсь.
— У тебя же хороший муж.
— Хороший, — согласилась Ирина Васильевна. — Но иногда так действует на нервы.
Они помолчали. За стеной разговаривал по телефону Дмитрий Олегович, их начальник, — громко, с интонациями.
— Ты держись, — сказала Ирина Васильевна.
— Держусь.
— Нет, я серьёзно. Первые полгода тяжело, потом легче.
— Ты знаешь?
— У подруги было. Она говорила — первые полгода думаешь, что не переживёшь. Потом ничего.
— Переживёшь, — сказала Галина Петровна.
— Переживёшь, — подтвердила Ирина Васильевна.
Галина Петровна выпила чай. Чай был горячий, с лимоном — Ирина Васильевна всегда клала лимон. Она не любила с лимоном, но сейчас это было кстати — что-то горячее и терпкое, что-то настоящее.
В конце дня, уже надевая пальто в раздевалке, она подумала: надо позвонить Лёше. Она ещё не звонила Лёше — только написала сообщение, что всё оформлено, что у неё всё хорошо. Он ответил: «Ок, мам, если что — звони». Лёша был лаконичный, всегда так. В детстве тоже — мало говорил, но делал. Отремонтировал ей компьютер, когда сломался. Приехал без предупреждения на день рождения. Вещи всегда носил тяжелее.
Она позвонит ему. Не сегодня. На этой неделе.
Застегнула пуговицу — нижнюю, которая расстёгивалась. Вышла на улицу.
***
Квартира теперь была другой. Не плохой и не хорошей — просто другой. Галина Петровна замечала это постепенно: кружка, которую она всегда убирала подальше, потому что он её почему-то не любил, теперь стояла на виду. Телевизор она выключала когда хотела, а не когда кончался футбол. Ложилась спать позже — читала.
Вещей его почти не осталось. Несколько книг — «Историю государства Российского» в восьми томах он так и не забрал, хотя обещал. Электрическая бритва на верхней полке ванной — она сначала не заметила, а потом не стала напоминать. Пусть стоит.
Иногда она просыпалась ночью и несколько секунд не понимала, где он. Это было странное ощущение — не боль, нет. Скорее, как когда привыкаешь к звуку — к холодильнику, к машинам за окном — и вдруг его нет, и тишина кажется неправильной.
Потом она вспоминала.
Поворачивалась на другой бок. Антоша всегда оказывался где-то рядом — то в ногах, то у плеча. Он не понимал, что происходит, но всегда был рядом, и это было важно.
***
В начале декабря позвонил Сергей.
Она смотрела на экран телефона. «Сережа» — так у неё было записано. Она думала, что надо бы изменить на «Громов» или что-то нейтральное. Не меняла.
— Да, — ответила она.
— Галь, привет. Ты не занята?
— Нет. Что-то случилось?
— Нет, ничего. Я просто... — Он помолчал. — Я хотел сказать, что в суде не сказал.
— Сережа.
— Подожди. Я быстро.
Она молчала.
— Я хотел сказать, что мне жаль. По-настоящему жаль. Не так, как тогда говорил — тогда я говорил, потому что надо было говорить. А сейчас — просто. Мне жаль.
Галина Петровна стояла у окна. Двор внизу был в снегу — первый снег, лёг только вчера, дети уже успели протоптать дорожки.
— Хорошо, — сказала она.
— Ты... злишься?
— Нет.
— Это было бы понятно.
— Наверное, — сказала она. — Но нет. Не сейчас.
— А когда?
— Не знаю, Сережа. Я вообще не знаю, как это всё работает.
Он помолчал.
— Как Антоша? — спросил он.
— Нормально. Ест, спит.
— Понятно. — Ещё пауза. — Как ты?
Она подумала. По-настоящему подумала, не просто чтобы ответить.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Странно. Иногда нормально. Иногда не очень.
— Да, — сказал он. — У меня тоже.
— Ты у мамы?
— Снял комнату. На Таганке. Нормальная.
— Хорошо.
— Галь.
— Что.
— Ты позвонишь, если что-нибудь нужно? Ну, по квартире там, или... что угодно.
— Позвоню, — сказала она.
— Точно?
— Точно, — сказала она. — Я обещаю.
Помолчали.
— Ладно, — сказал он. — Не буду мешать. Ты спишь нормально?
— Нормально. Ты?
— Так себе. Ничего, привыкну.
— Да, — сказала она. — Привыкнешь.
Она не знала, зачем это сказала. Может, потому что это была правда. Может, потому что надо было что-то сказать.
— Пока, Галь.
— Пока.
Она положила телефон на подоконник. Посмотрела на двор. Антоша запрыгнул на подоконник рядом, посмотрел туда же. Потом посмотрел на неё.
— Что, — сказала она ему. — Не знаю я.
Он моргнул. Потёрся лбом о её руку.
Она погладила его. За окном шёл снег — тихо, без ветра, крупными хлопьями. Фонарь внизу светил жёлтым, и в его свете снег казался золотым. Она смотрела на это минуту, потом другую.
Потом пошла ставить чайник.
***
Новый год она встретила у мамы. Лёша приехал из Питера — неожиданно, как всегда. Наташа привела своего молодого человека, с которым Галина Петровна до этого виделась один раз. Молодой человек звали Павел, он был немного скованный поначалу, но потом расслабился и оказался ничего.
Они сидели за столом. Мама наготовила, как обычно, на десятерых — салаты, горячее, пироги. Включили телевизор. Боем курантов чокнулись.
— С новым годом, — сказала мама. — Чтобы всё было хорошо.
— С новым, — сказала Наташа.
— С новым, мам, — сказал Лёша.
Галина Петровна выпила шампанское. Смотрела на детей — взрослых, чужих почти уже в каком-то смысле, со своими жизнями, — и думала, что вот это и есть то, что осталось. Это, мама, квартира, Антоша, работа, Ирина Васильевна с лимонным чаем.
Много, собственно.
— Мам, ты чего задумалась? — спросила Наташа.
— Так, — сказала Галина Петровна. — Ничего. Думаю, что год будет хороший.
— Будет, — сказала Наташа убеждённо.
— Откуда ты знаешь?
— Откуда-откуда. — Наташа засмеялась. — Знаю и всё.
***
В январе, уже после праздников, она разбирала антресоль. Там было много всего — вещи детей, старые игрушки, какие-то коробки. В одной коробке оказались фотографии. Бумажные, старые, из тех времён, когда фотографии печатали.
Они с Сергеем на море — Крым, это было году в девяносто восьмом, Наташа ещё не родилась. Она на нём — смеётся, закрыла глаза от солнца. Он смотрит на неё, а не в объектив.
Лёша маленький — лет пяти, наверное. На даче. Держит котёнка. Котёнок был серый, его звали Барсик, он прожил восемнадцать лет.
Они вчетвером — Новый год где-то, не помнит какой. Лёша в дурацком бумажном колпаке, Наташа серьёзная, как всегда. Сергей обнимает её за плечи.
Она сидела на полу антресоли и смотрела на фотографии долго. Не плакала. Просто смотрела.
Потом убрала обратно в коробку. Поставила коробку на место.
Слезла с антресоли. Отряхнула колени.
— Антоша, — позвала она. — Ты где?
Он пришёл из комнаты, зевая. Потёрся о ноги.
— Пойдём есть, — сказала она.
И пошла на кухню.
***
В феврале она записалась на курсы английского. Не потому что собиралась куда-то ехать — просто Ирина Васильевна сказала, что надо делать что-нибудь новое, иначе можно закиснуть. Галина Петровна с ней поспорила, что не закиснет, но курсы записалась.
Группа собиралась по вторникам и четвергам, в семь вечера, в учебном центре на Проспекте Мира. Народу было восемь человек — разного возраста, разного уровня. Преподавательница — Оксана Юрьевна, молодая женщина лет тридцати — говорила с правильным произношением и терпеливо ждала, пока каждый найдёт нужное слово.
Галина Петровна учила английский в школе, потом в институте, потом забыла почти всё. Сейчас она вспоминала медленно, как вспоминают что-то, что знали давно, но не пользовались. Слова приходили откуда-то из глубины, иногда неожиданно — она открывала рот и вдруг произносила что-то правильно, и сама удивлялась.
В группе была женщина, Тамара, пятидесяти восьми лет, которая готовилась к переезду к дочери в Канаду. Она училась старательно, всё записывала, волновалась на каждом занятии, как студентка на экзамене.
— Я там совсем не могу говорить, — жаловалась она Галине Петровне после занятия в раздевалке. — Прихожу к ней, а она говорит с мужем, с детьми, и я ничего не понимаю. Они смеются, а я не знаю, над чем.
— Поймёте, — сказала Галина Петровна.
— Вы думаете?
— Я думаю, что поймёте. Это дело времени.
Тамара посмотрела на неё. Потом кивнула.
— Вы, наверное, правы, — сказала она. — Просто очень хочется уже сейчас.
Галина Петровна понимала это. Хотеть сейчас, когда сейчас ещё не получается. Это она понимала хорошо.
Домой она возвращалась в половину девятого — пешком от метро, минут десять. Январь уже кончился, февраль был холодный, но снег был красивый, и она шла не спеша, засунув руки в карманы.
Думала об английских словах. О Тамаре. О том, что в следующий вторник надо повторить артикли.
О разном думала. Иногда совсем ни о чём.
***
В марте позвонила Нина Александровна — свекровь. Бывшая свекровь. Галина Петровна посмотрела на экран и подождала секунды три, прежде чем ответить.
— Галочка? — Голос у неё был такой же, как всегда — чуть дрожащий, всегда немного виноватый и в то же время претензионный. Это сочетание Галина Петровна знала двадцать четыре года. — Ты как?
— Нормально, Нина Александровна. Вы как?
— Да что я. Ты же знаешь, у меня нога. И давление. — Пауза. — Я вот всё думаю...
— Что?
— Ну, я думаю... он же всё равно мой сын. Я ни на чью сторону не встаю. Но он — мой сын.
— Конечно, — сказала Галина Петровна. — Он ваш сын. Это не изменится.
— Вот и я говорю. — Нина Александровна замолчала. — Но и ты мне не чужая. Двадцать четыре года. Дети у нас общие.
— Дети общие, да.
— Значит, ты не обидишься, если я буду звонить?
Галина Петровна помолчала.
— Нина Александровна, — сказала она. — Мы с вами никогда не были близки. Вы это знаете, я это знаю. Не потому что плохо относились друг к другу. Просто — так вышло.
— Ну...
— Я не обижусь, если вы позвоните. Но я не знаю, о чём нам говорить.
Пауза.
— О детях, — сказала Нина Александровна.
— О детях можно, — согласилась Галина Петровна.
Они поговорили ещё минут пять — о Лёше, о Наташе, о том, что Наташа, кажется, серьёзно с этим своим Павлом. Нина Александровна жаловалась на нога и давление. Галина Петровна слушала.
Потом попрощались.
Она положила телефон и некоторое время сидела, не двигаясь. Потом встала и вышла на балкон. Март был уже почти весенний — снег таял, с крыши капало, в воздухе было что-то живое, что бывает только в марте, когда зима ещё не ушла, но уже чувствуется, что уйдёт.
Антоша вышел следом, понюхал воздух, поморщился и ушёл обратно. Ему не нравилась сырость.
— Чистюля, — сказала ему Галина Петровна.
***
Апрель она помнила потом не очень хорошо. Не потому что что-то плохое случилось — наоборот, ничего особенного не случилось. Просто апрель прошёл как-то ровно, незаметно: работа, английский, звонки маме, одно воскресенье с Наташей, один вечер в театре с Ириной Васильевной — они сходили на что-то смешное, она даже не запомнила название, но смеялась по-настоящему, и это было хорошо.
В конце апреля она разбирала почту — обычную, бумажную, которую давно не трогала. Там были рекламные листовки, квитанция за воду, поздравление от банка с днём рождения (день рождения был в феврале), и конверт без обратного адреса.
Она открыла конверт.
Там была открытка. Белая, с нарисованным котом — рыжим, толстым, похожим на Антошу немного. И несколько строчек почерком, который она знала двадцать четыре года.
«Галь. Я нашёл это в книжном и подумал о тебе, вернее, об Антоше. Надеюсь, у вас всё хорошо. С.»
Она стояла в прихожей и держала открытку. Антоша крутился у ног, пытался понять, что происходит.
— На себя смотри, — сказала она ему.
Убрала открытку в ящик тумбочки. Стала разбирать остальную почту.
***
В мае она поняла, что ей лучше. Не в каком-то торжественном смысле — просто поняла, однажды утром, когда проснулась и первая мысль была не о нём, не о разводе, не о том, что изменилось, — а о том, что сегодня хорошая погода и можно пройтись до работы пешком.
Она встала. Сварила кофе. Открыла окно — в мае уже можно было открывать, воздух был тёплый, пах чем-то зелёным, может, тополями.
Антоша запрыгнул на подоконник. Смотрел на улицу с видом собственника.
— Тихо, — сказала Галина Петровна. — Птиц не распугивай.
Она выпила кофе у окна. Смотрела на двор. Дети уже шли в школу — маленькие, с ранцами, кто-то с мамой, кто-то сам. По лавочке ходил голубь. Дворник, старик с метлой, мёл асфальт методично, угол за углом.
Она думала: вот это и есть жизнь. Не что-то большое и важное — а вот это. Голубь, дворник, кофе, запах тополей. Антоша на подоконнике.
Может, это всегда и была жизнь. Просто раньше она смотрела на неё иначе, через что-то другое — через общее, через «мы», через двадцать четыре года. Теперь стекло другое. Не лучше и не хуже. Просто другое.
Она домыла чашку. Оделась. Взяла сумку.
— Пока, — сказала Антоше.
Он не ответил — смотрел на голубя.
— Правильно, — сказала она. — Занимайся делом.
Вышла и закрыла дверь.
На улице было солнечно. Она застегнула пуговицу — нижнюю — и пошла.