Не родись красивой 256
— Инженер, — прошептала Марина. — Мой брат инженером будет…
— Буду, — сказал он тихо. — Теперь точно буду.
Она вдруг схватила его руку.
— Живи, Митька. Слышишь? Живи. За папаню, за маманю, за меня. Не пропади.
— Не пропаду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она кивнула, успокаиваясь.
Потом они долго вспоминали родителей.
Не сразу решились назвать их вслух. Сначала осторожно, обрывками: изба, печь, материнский платок, отцовские сапоги у порога. Потом слова пошли легче.
— Помнишь, маманя пироги с капустой пекла? — спросила Марина.
— Помню. Она сердились, если я начинку раньше времени таскал.
— Ты всегда таскал.
— Потому что вкусно.
Марина улыбнулась.
— А папаня делал вид, что не видит.
— Он всё видел.
— Всё.
Они замолчали.
— Меня после них взяли, — сказала Марина. — Не сразу. Я уже в городе была. На стройке.
Она устало откинулась на спинку скамьи. Кашель подступил, она зажала рот платком, отвернулась. Митька весь напрягся.
— Воды?
Она махнула рукой. Переждала.
— Ничего не надо.
—Как это - ничего. Тебе поправляться надо.
— Ты тоже будешь командовать?
— Буду.
Она посмотрела на него и вдруг тихо рассмеялась. Смех тут же оборвался кашлем, но улыбка осталась.
— Вырос. Совсем вырос.
— Пока ты меня не видела.
— Да… — сказала она, и лицо её стало печальным. — Все выросли, пока я не видела.
Митька понял, о ком она.
— Петька тоже.
— Да.
Она посмотрела куда-то сквозь деревья.
— Я его видела. Издали. Кондрат привёл. Он такой… — голос её стал тоньше. — Мить, он красивый. Большой. Умный, видно. Сидел с мороженым. Кондрат с ним говорил. Он отца слушал… доверяет ему.
— Это хорошо.
— Хорошо, — согласилась она. — И больно.
Митька кивнул.
— Понимаю.
— Не понимаешь.
— Наверное, нет.
Она повернулась к нему.
— Тебе надо с ним познакомиться.
Митька вздрогнул.
— С Петей?
— Да. Ты его дядя. Единственный мой родной человек — и он мой сын. Вы должны знать друг друга.
Митька отвёл глаза.
— Кондрат может быть против.
— Может, — вздохнула Марина. — Если раньше не сказал тебе, значит, не хотел.
Митька молчал.
Он знал ещё одну причину, по которой не мог просто взять и прийти в дом Мироновых.
Полина.
Её лицо вдруг встало перед ним — не сегодняшнее, взрослое, гордое, а то прежнее, с болью в глазах, когда он перестал приходить. Он давно не был у Мироновых. Не потому, что забыл дорогу. Потому что эта дорога проходила через чужое разбитое сердце. Через его собственную вину.
Но Марине он этого не сказал.
Не сейчас.
Не в эту встречу.
— Не надо торопить, — сказал он. — Дай время.
— У меня времени мало.
Эти слова прозвучали спокойно, но Митька резко посмотрел на неё.
— Не говори так.
— А как говорить? Ты же видишь.
— Вижу, что ты живая.
— Пока.
— И будешь.
Она покачала головой.
— Митенька, не утешай меня пустым. Я не боюсь уже. Правда.
— Обещай, что познакомишься с ним.
Митька помолчал, потом твёрдо сказал:
— Познакомлюсь. Обещаю. Но правильно. Чтобы не навредить ему. И тебе.
— Ты как Кондрат говоришь.
— Значит, он не всегда глупости говорит.
Марина слабо улыбнулась.
— Ты его не ругай. Я на него долго злилась. А теперь… теперь не могу. Он тебя спас. Петю спас. Не один, конечно. Жена его тоже.
— Лёля хорошая, — сказал Митька тихо.
— Ты её знаешь?
— Знаю.
— Она правда хорошая?
— Правда.
Марина закрыла глаза.
— Тогда пусть Господь ей даст всё. За моего мальчика. За то, что любила.
Митька отвернулся.
Ему казалось, что если он будет смотреть на сестру ещё немного, то сам расплачется, как ребёнок. В ней было столько боли и благодарности вместе, что это невозможно было вынести.
Они сидели рядом в больничном садике, на старой скамье под липой.
Два человека, которых жизнь разбросала так жестоко, что они давно должны были стать чужими. Но кровь, детство, общая потеря, память о родителях, о родной избе, о материнских руках — всё это оказалось сильнее лет.
Марина вдруг тихо сказала:
— Знаешь, что я подумала, когда тебя увидела?
— Что?
— Что я не одна на земле.
Митька сжал её руку.
— Не одна.
— До сегодня я была как обрубок. Петя есть, но он не со мной. Кондрат помогает, но он не мой. А ты… ты мой. Брат мой.
— Твой.
— Значит, есть к кому душой прислониться.
Митька наклонил голову. Голос у него стал глухим:
— И мне есть.
Она посмотрела на него с удивлением.
— Ты же сильный.
— Сильные тоже устают.
— Устаешь?
— Иногда.
— Тогда приходи ко мне. Будем сидеть. Молчать. Вспоминать.
— Приду.
Она кивнула.
Солнце опускалось всё ниже. В садике стало прохладнее. Из отделения вышла санитарка, посмотрела в их сторону, но пока не звала. Видимо, Кондрат или врач предупредили: пусть посидят.
Марина поёжилась.
— Тебе холодно? — сразу спросил Митька.
— Нет. Просто вечер.
Он снял с себя куртку.
— Накинь.
— Нельзя, заразная.
— Марина.
— Не спорь.
Она улыбнулась.
И всё-таки позволила ему накинуть куртку себе на плечи —осторожно, будто это была не ткань, а братская забота, которой она боялась поверить.
— Митька…
— Что?
— Если я… если меня не станет…
— Не надо.
— Послушай. Если не станет, ты иногда смотри на Петю. Издали, вблизи — как получится. Чтобы был у него кто-то от меня. Хоть тень.
Митька стиснул зубы.
— Будешь сама смотреть.
— Обещай.
Он долго молчал.
Потом сказал:
— Обещаю.
Марина закрыла глаза, и по лицу её медленно скатилась слеза.
— Вот теперь легче.
Санитарка наконец подошла.
— Марина, вам пора. Доктор ругаться будет. Воздух сырой.
Марина кивнула, но не вставала. Смотрела на Митьку, словно боялась, что он снова исчезнет на долгие годы.
— Ты завтра придёшь?
— Приду.
— Правда?
—Приду.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Я буду ждать.
Он помог ей подняться. Она была такая лёгкая, что ему снова стало страшно. У двери отделения Марина остановилась.
— Митька.
— Что?
— Обними ещё раз.
Санитарка хотела было возразить, но Митька уже шагнул к сестре.
Марина сама прижалась к нему — крепко, насколько могла. Он обнял её, не думая ни о запретах, ни о страхе. В этот миг она была не больная, не заразная, не бывшая заключённая.
Она была его сестра.
— Братик мой, — прошептала она. — Живи.
— И ты живи, — сказал он ей в волосы. — Слышишь? Живи, Маринка.
Она отстранилась, посмотрела на него и вдруг стала удивительно спокойной.
— Теперь постараюсь.
Митька не уходил. Мысли неслись в голове. Теперь их было двое.
Не сирота один на весь мир.
Не лагерница одна против смерти.
Двое.
И это уже было много.
Это была опора.
Это была надежда.
Это была тонкая, дрожащая, но настоящая нитка, протянутая через все годы, через все потери, через всю страшную жизнь — от прошлого к будущему.
Кондрат знал, что Митька ходит к Марине почти каждый день.
Как - то санитарка, убираясь у двери, заметила:
— Братец-то у неё сердечный. Придёт — она будто оживает.
Кондрат только кивал.
Он видел это и сам. Марина, стоило заговорить о Митьке, менялась. В её исхудавшем лице появлялось что-то тёплое, почти материнское. Она гордилась им так, будто в его жизни воскресало всё то, что было отнято у их семьи: честь, труд, будущее, право без страха называться человеком.
Продолжение.