ЧАСТЬ 3: ОХОТА.
Орлов сдержал слово.
Он начал охоту через десять минут после того, как Волков свернул за угол. Не методичную зачистку — настоящую охоту, с азартом, с яростью, с голосом, который срывался на хрип.
— Они в машинном отделении! — голос Орлова прорвался сквозь стены, искаженный помехами, но узнаваемый. Рядом, за углом, кто-то из сектантов глухо повторил команду в свою рацию.
Волков услышал приглушенное: «Заходите с двух сторон».
— Рядом с камбузом! Трое! Бегут к трапу! Отрежьте их!
Волков стоял у двери какого-то технического отсека. Анна вцепилась в его руку, не отпуская. Диман тяжело дышал за спиной.
Судно качнуло.
Не плавно, как на волне, — резко, с глухим, низким стоном, который шел не от корпуса, а отовсюду. Из стен, из переборок, из самого воздуха. Пол под ногами накренился — не опасно, но заметно. Волков успел схватиться за поручень, удержал Анну.
— Что это? — прошептала она.
— Вес меняется, — сказал Волков. — Колокол поднимают. Сто метров. Чем выше он поднимается, тем больше его вес давит на судно.
— Просадка? — спросил Диман.
— Просадка. Сейчас она небольшая, но с каждым метром будет расти. Если не остановить — начнется крен.
Он выглянул из-за угла. В конце коридора мелькнули тени. Двое. С фонариками — маленькими, тусклыми, но достаточно яркими, чтобы ослепить в полумраке.
— К рубке не пробиться, — сказал Волков, отступая. — Они перекрыли все проходы. У них фонари, они видят нас раньше, чем мы их.
— Что тогда? — спросил Диман.
— Надо связаться с кем-то. С берегом. С другими судами. С кем угодно.
— Связи нет, — напомнила Анна. — Свет погас тогда, после звона. Все отключилось. Рации молчат.
— Есть резервная. Старая. УКВ-радиостанция в штурманской рубке. Она работает на отдельном питании, не зависит от общей сети.
— Где она?
— На верхней палубе. За рубкой. — Волков посмотрел на потолок. — Но туда тоже нужно пройти.
— А другой путь? — спросил Диман.
— Трюм. Технические коридоры. В обход.
Волков посмотрел на Димана. На его забинтованные руки, на бледное, осунувшееся лицо.
— Ты дойдешь? — спросил он.
— Дойду, командир, — ответил Диман. — Не впервой.
— Если станет плохо — скажи. Не геройствуй.
— А я и не геройствую, — Диман усмехнулся — через силу, но усмехнулся. — Я просто иду.
Анна сжала его здоровую руку.
— Мы вместе, — сказала она. — Ты не один.
Диман кивнул. Сглотнул.
— Спасибо, доктор.
Они двинулись.
Волков вел, запоминая повороты, ориентируясь по памяти, которую вдалбливали на флоте. «Вызов» был научно-исследовательским судном, не военным, но планировка отсеков, расположение трапов и аварийных выходов подчинялись общим морским правилам. Как на любом корабле. Волков мысленно рисовал карту — где они были, куда нужно попасть, какие отсеки можно использовать как укрытие.
Анна цеплялась за его куртку. Диман замыкал строй, то и дело оглядываясь через плечо.
Шаги преследовали их. Иногда — далеко, иногда — за углом. Сектанты переговаривались, перекликались, как свора.
— Они здесь! Я слышу!
— Врубайте свет!
— Света нет, идиот! Фонари включи!
Волков свернул в боковой коридор, прижался к переборке. Анна и Диман — за ним. Пропустили группу. Трое. С фонариками — маленькими, тусклыми, но достаточно яркими, чтобы ослепить в полумраке. Луч метнулся по стенам, осветил трубы, кабельные лотки, чьи-то тени.
— Босс сказал — живьем, — сказал один.
— Босс сказал — найти, — ответил второй.
— А если сопротивляются?
— Босс сказал — капитан нужен живым. Остальных — не обязательно.
— Ах ты ж… — прошептал Диман, сжимая штатив. — Ну, гады.
Волков прижал его плечом к стене. Помолчал. Сектанты прошли мимо, не заметив их. Волков выдохнул.
— Долго мы так не протянем, — прошептал Диман.
— Надо уходить вниз, — сказал Волков. — Там темно. Они без фонарей не сунутся.
Они свернули к трапу, ведущему в машинное отделение. Металлические ступени гулко отзывались на каждый шаг. Внизу, из недр судна, гул поднимался навстречу — и с каждой ступенью становился сильнее. Не только в ушах — во всем теле. В костях. В зубах.
Это был не просто звук. Это была вибрация, которая проникала в позвоночник, заставляла внутренности сжиматься, а сердце биться в чужом, навязанном ритме. Волков чувствовал, как его челюсти сводит судорога, как зубы начинают ныть, как будто кто-то пилит их изнутри.
— Слышишь? — спросила Анна.
— Слышу, — ответил Волков.
Колокол пел. Не как музыка — как агония. Как крик огромного, старого, умирающего существа, которое не хотело умирать.
Они спустились на два уровня. Здесь было темно — аварийные лампы не работали, только тусклый свет откуда-то сверху пробивался сквозь решетки трапа. Пахло маслом, горячим металлом и еще чем-то — сладковатым, тошнотворным, отчего к горлу подкатывала тошнота.
— Он близко, — сказал Диман. — Я чувствую.
— Кто? — спросила Анна.
— Колокол. Он… здесь. Под нами.
Волков приложил ладонь к переборке. Металл вибрировал — мелко, часто, как живой. Не от работы машин — все механизмы давно заглохли. Это было что-то другое. Древнее. Чужое.
Судно качнуло снова — сильнее. Пол под ногами накренился, Анна ухватилась за поручень, едва не упав. Диман вцепился в стену.
— Что это? — спросила Анна, когда крен выровнялся.
— Лебедки, — сказал Диман. — Они снова включились. Кто-то запустил подъем. Серебров.
— Он добьется своего, — сказал Волков. — Он поднимет его.
— Сколько ему осталось? — спросила Анна.
— Метров пятьдесят. Если скорость такая же — пол часа. Может, меньше. Он уже близко.
Он не договорил.
Судно дрогнуло. Не качнулось — просело. Всем корпусом, тяжело, неотвратимо, как лифт, который оборвал тросы. Волков почувствовал, как желудок уходит в пятки.
— Просадка, — сказал он. — Колокол поднялся выше. Его вес начал давить на судно.
— А если он всплывет? — спросила Анна.
— Если всплывет — он перевернет «Вызов». Не качнет — перевернет. Своей массой.
— А если не перевернет? — спросил Диман.
— Тогда он пробьет днище.
Они замолчали.
И в этой тишине Волков услышал. Не гул. Не вибрацию. Шепот.
Неразборчивый, далекий, но живой. Он шел отовсюду — из стен, из переборок, из воздуха. Слова не складывались в предложения, но смысл угадывался. Древний. Тяжелый. Утробный. Он не звал — он приказывал.
…отойди… отойди от воды… он идет… он уже здесь…
Анна замерла, прижала кулак ко рту. Диман закрыл глаза.
И вместе с ними, кажется, замерли и сектанты. Крики стихли. Шаги смолкли. Даже гул, казалось, притих, прислушиваясь.
Волков вдруг вспомнил мать. Ее голос в той самой кухне, когда сестра лежала в приступе. Серую, давящую тишину. И этот шепот — не из стен, из другого места, из другого времени.
«Господи, помоги… Смилосердуйся… Помоги нам…»
Она шептала тогда, сжимая пустые руки.
Волков открыл глаза. Сжал челюсти.
— Вставай, — сказал он. — Мы не сдаемся.
— Я не могу… — прошептала Анна, глядя в стену.
— Можешь. — Он взял ее за плечо, развернул к себе. — Слышишь меня? Можешь. Ты врач. У тебя есть долг. Перед живыми.
— А если я не справлюсь?
— Справишься. Я рядом.
Анна сглотнула. Кивнула.
Швецова вырвало. Резко, неожиданно — желчью, водой, чем-то темным, похожим на кофейную гущу. Он согнулся, схватившись за переборку, тяжело дыша.
— Дима! — Волков подхватил его под руку.
— Все… — прохрипел Диман, вытирая рот. — Все нормально. Идем.
— Не надо…
— Надо, командир. — Он поднял голову. Глаза красные, но твердые. — Надо.
Волков посмотрел на него. На Анну. На себя.
— Нам нужно к профессору, — сказал он. — Белов — единственный, кто может объяснить, что с нами происходит. И как это остановить.
— А если он не знает?
— Тогда мы придумаем сами.
Он повернулся, сделал несколько шагов. Остановился.
Шепот стих. Но тишина стала еще страшнее.
— Идем.
Сверху, из коридоров, снова донеслись крики. Орлов не унимался.
— Трюм! Они в трюме! Я слышу шаги! За ними!
— Бежим, — сказал Волков.
Они рванули по техническому коридору — узкому, заставленному трубами и кабельными лотками. Анна споткнулась о порог, Волков подхватил ее на лету, потащил дальше.
Сзади — топот. Много ног. Кто-то крикнул:
— Вижу их!
Волков толкнул дверь, ведущую в какой-то закуток. Влетели внутрь, захлопнули за собой. Диман навалился на ручку.
— Держи!
С той стороны заколотили. Прикладами.
— Открывайте!
— Не выйдет, — прошептал Волков.
Он осмотрелся. Помещение было маленьким — бывшая мастерская, судя по остаткам инструментов на стеллажах. В углу — люк. Технический, закрытый на защелку.
— Туда, — сказал Волков, открывая люк. — Вниз.
— Куда ведет?
— Не знаю. Но это не туда, где они.
Анна полезла первой. Диман — за ней. Волков — последним, закрывая люк за собой.
Тьма. Полная, абсолютная. Только гул, только вибрация, только собственное дыхание.
— Осторожно, — сказал Волков. — Ступеньки.
Они спускались медленно, на ощупь. Где-то на третьем пролете Волков услышал, что преследователи отстали.
— Потеряли, — сказал он. — Пока.
Они вышли в узкий коридор, освещенный тусклой красной лампой. Волков узнал это место — служебные отсеки, рядом с каютами младшего состава.
— Мы почти у профессора, — сказал он.
— Белов? — спросил Диман.
— Единственный, кто может знать, как остановить подъем.
Они двинулись. Гул становился невыносимым — он проникал в голову, мешал думать, мешал слышать. Волков чувствовал, как вибрируют кости черепа.
Судно качнуло в третий раз — самый сильный. Анна вскрикнула, упала на колени. Волков поднял ее.
— Вставай. Осталось немного.
— Он… — прошептала Анна. — Он поднимается. Я чувствую.
— Не он. Оно.
Они свернули в знакомый коридор. Вот дверь Белова. Волков толкнул ее — не заперто.