Каменные плиты старого склепа дышали сыростью. Факел на стене дрожал, бросая жёлтые блики на серые стены и на гору мертвецов в самом центре покоя. Тела были плотно, до самой головы, закатаны в грубый холст. Воин в тёмном капюшоне стоял неподвижно, словно каменное изваяние. На Руси таких, как он, звали по-разному, но вслух имён не произносили. Тайные слуги государевы, безмолвные каратели, умеющие ходить бесшумно, как тени, и разить без промаха. На его груди чуть поблёскивала кованая броня, скрытая под суконной накидкой.
Вдруг взгляд его замер. Среди тел, у самого подножия страшной горы, лежала странная вещь. Охотник присел на колено. Из-под холстины торчала маленькая тряпичная кукла. Сшитая на скорую руку, в ярко-красной шапке, а вместо лица — уродливая тряпичная голова с пришитыми бусинами вместо глаз.
В груди воина что-то оборвалось. Рассудок его помутился от страшной догадки. Он отбросил куклу в сторону и с яростью дикого зверя бросился к мёртвой горе.
Руками в кожаных поручах он стал судорожно, без разбора рвать и раскидывать в стороны запекшиеся тюки. Сильные пальцы цеплялись за грубую ткань, ногти впивались в холстину. В стороны полетели тела, одно за другим. Из-под них показались туши огромных, растерзанных псов с оскалом — верных стражей, которые легли здесь вместе со своими хозяевами. Дыхание бойца стало частым, хриплым. Он искал лишь одно конкретное тело, моля богов, чтобы его страшная догадка оказалась ошибкой.
**************
Владимир яростно откинул в сторону последний холщовый тюк. Под ним, среди страшного месива, показалось маленькое личико. Девочка. Совсем кроха, в одной лишь изорванной белой рубахе. На тонкой ткани чернели огромные пятна. Владимир замер, боясь поверить своим глазам, — её грудь едва заметно, но ровно поднималась. Она дышала. Она была жива!
Воин упал на колени, бережно, словно хрустальный сосуд, поднял дитя и прижал её к своей груди. Сильные руки бойца дрожали. Он стал быстро, но чутко ощупывать маленькое тело, проверяя, нет ли колотых ран, глубоких порезов или переломов. На пальцах оставалась липкая, густая влага, но чутьё старого охотника подсказало: кровь была чужая. Не её.
Сжав зубы, Владимир поднялся с колен. С тяжёлым грузом на руках он побрёл прочь из проклятых катакомб. Вокруг застыли мёртвые псы со скаленными пастями, а в спину дул сырой, могильный ветер… Вдруг девочка слабо зашевелилась. Её тонкая, испачканная в саже ручка потянулась куда-то вниз, в темноту.
Владимир остановился. На каменном полу, прямо у его ног, валялась та самая тряпичная кукла в красной шапке. Он нагнулся, поднял игрушку и вложил её в холодные пальцы ребёнка. Малышка крепко прижала куклу к себе.
Они вышли наружу. Свежий ночной воздух ударил в лицо, а над головой зашелестела листва вековых дубов. В этот миг девочка приоткрыла глаза. Она посмотрела на воина, и её губы едва заметно дрогнули. Она прошептала:
— Папа... я их всех убила... я плохая...
**************
В тот полдень Свята возвращалась от старого бревенчатого колодца. На её крепких, округлых плечах лежало резное липовое коромысло. Наполненные до самого края тяжёлые вёдра качались в такт шагам, но ни одна капля чистой, как хрусталь, студёной воды не пролилась на траву. Рубаха из тонкого белого льна облегала её фигуру, выгодно очерчивая налитые, упругие бёдра и высокую грудь. Из-под платка выбилась толстая русая коса, которая доходила девице до самого пояса и мерно билась по спине при каждом шаге.
Лицо у Святы было чистым, а на носу и румяных щеках задорно горели золотые веснушки, будто само солнышко поцеловало её при рождении. Глаза её, большие, ясные, цвета весеннего неба, светились тихой радостью. На сочных, алых губах играла мягкая, добрая улыбка. Она шла в сторону своего рубленного деревянного дома, который стоял на самом краю деревни, у самой опушки тёмного бора. Кругом пели птицы, шумели зелёными кронами вековые деревья, и казалось, что вся кудрявая Русь любуется этой юной красавицей. Но под этой нежной красотой всё ещё таилась та самая загадочная, пугающая сила из её далёкого детства.
***********
Деревня эта была непростая, смутная. На этих землях сошлись два мира, схлестнулись вековая вера отцов в древних богов и новая вера, что пришла из самого Киева. На холме уже выросла свежая деревянная церковь, а из города прибыл важный княжеский тиун со своей грозной охраной. Вместе с ним приехал и поп в чёрной рясе. Старые порядки рушились, люди хмурились, прятали глаза, и воздух в селении так и дышал скорой бедой.
Свята подходила к родному дому, бережно неся полные вёдра. На крыльце её пятистенной избы уже толпились чужаки. У коновязи стояли сильные кони, а во дворе, лениво переговариваясь, расположились княжеские дружинники в железных шлемах и кольчугах. На их поясах висели мечи.
Сам наместник, разодетый в дорогую парчовую шубу, несмотря на тёплый день, медленно прохаживался у ворот. На его пальцах поблёскивали перстни, а взгляд был высокомерным и сытым. Завидев Святу, он замер. Его масленые глаза бесстыдно прошлись по её ладной фигуре, упругим бёдрам и русой косе. Наглый гость ухмыльнулся, переглянулся со своими воинами и сделал шаг навстречу девице, преграждая ей путь к дому.
***********
Наместник преградил дорогу, выставив вперёд руку в тяжёлых перстнях. Свята остановилась. Коромысло на её плечах даже не дрогнуло, а в синих глазах застыл холод.
— Хороша девица, — протянул гость, окинув её сытым взглядом от сапожек до русой косы. — Прямо лакомый кусочек для княжеского двора. Пойдёшь со мной, Свята. Будешь в тепле спать, в шёлк одеваться. Глянулась ты мне.
— Не для тебя я росла, барин, — спокойно ответила девица, и голос её прозвучал на удивление твёрдо. — Я не наложница чужая и не простая девка, чтобы по первому свисту в телегу прыгать. Обходи наш дом стороной, целее будешь. Лучше не связывайся со мной.
Наместник зло ухмыльнулся, сделав шаг вплотную. От него пахло дорогим вином и кислым потом.
— Знаю я, что ты не простая, — тихо, с угрозой прошипел он. — Знаю, чей это дом. Почётного воина старого князя, дочь. Только прежний князь твой отжил своё, в сырой земле лежит. А новый государь былые заслуги чтит через раз. Теперь здесь моя власть и мой закон.
Он протянул руку, намереваясь ухватить её за подбородок, но Свята резко качнула головой, уходя от прикосновения. Чужак лишь сильнее оскалился.
— Ты девка, и не тебе за меня думать, — отрезал он, подав знак дружинникам за спиной. — Вопрос теперь только в одном: сама к телеге пойдёшь, или мои парни тебя силой потащат?
— У отца моего спроси сначала, как полагается, — Свята медленно опустила вёдра на землю, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый далёкий, пугающий огонёк из тёмного детства. — Если смелости хватит у него поперёк дороги встать.
******************
Скрипнула тяжёлая дубовая дверь, и на крыльцо медленно вышел старик. На нём была простая, выцветшая от солнца холщовая рубаха, подпоясанная верёвкой. Седые волосы падали на лоб, а лицо изрезали глубокие морщины. С виду — обычный мирный землепашец, каких сотни по деревням. Только взгляд из-под густых бровей оставался прежним: цепким и зорким.
— Чего шумите у честного дома, служивые? — тихо спросил Владимир, сходя по ступеням. Голос его был ровным, без тени страха.
Наместник брезгливо поморщился, даже не взглянув на старика.
— Забираем девку, дед. Смирись. В Киеве ей лучше будет, чем в твоей глухомани.
Владимир не стал спорить. Он молча подошёл к дочке, положил ладонь ей на плечо и мягко подтолкнул к дверям.
— Иди в избу, дочка. Печь проверь, — негромко произнёс он.
Свята послушно шагнула к крыльцу, унося с собой коромысло. Наместник недовольно повёл бровью и сделал короткий знак рукой. Стоявший ближе всех рослый дружинник шагнул вперёд и с размаху пнул Владимира кованым сапогом прямо в спину.
— Знай своё место, смерд! Не тебе княжьему человеку перечить, — рявкнул воин.
Старик не удержался на ногах и тяжело упал лицом в сухую пыль. Он лежал неподвижно, уткнувшись в землю. В этот миг в его голове проносились сотни мыслей. Бывалый воин взвешивал каждый миг, понимая, что прежняя мирная жизнь только что оборвалась навсечь.
Дружинники, довольно гогоча, бросились к крыльцу. Двое схватили Святу за руки и яростно поволокли к коням. Девица отбивалась, но наглые воины лишь сильнее сжимали её запястья. Наместник довольно ухмылялся, предвкушая лёгкую добычу.
Вдруг за их спинами раздался жуткий, глухой хруст ломающихся костей.
Веселье разом утихло. Наместник и оставшиеся дружинники испуганно обернулись на звук. Землепашец уже стоял на ногах, отряхивая пыль с порванной рубахи. А у его ног, неестественно вывернув голову, замертво лежал тот самый огромный дружинник, что мгновение назад пнул старика. Шея несчастного была сломана одним молниеносным и точным движением. Владимир даже не запыхался. Его седые волосы развевал ветер, а в руках не было никакого оружия — лишь голая, смертоносная сила.
Остальные воины бросились к мечам, но застыли, поражённые увиденным. Старик обвёл их ледяным взглядом и не спеша двинулся вперёд.
— Оставь её, — негромко, но отчётливо сказал Владимир, глядя прямо в побелевшее лицо наместника. — Коли жизнь тебе ещё дорога.
**********
Дружинники всё же забрали Святу ударили по коням и во весь опор помчались прочь из деревни. Открыто биться против пятерых до зубов вооружённых воинов старик не стал. Оружия под рукой у него не было, а подставлять под мечи свою жизнь сейчас означало бросить дочку на произвол судьбы. Слишком велик был риск.
Тело убитого дружинника всадники забрали с собой, наспех перекинув через седло. Уезжая, наместник зло сплюнул на землю и крикнул на прощание, что теперь девка будет служить наложницей до конца дней своих, искупая кровь княжьего человека.
Владимир остался стоять один посреди опустевшего двора. Он молча повернулся и поплёлся в дом. В горнице стоял полумрак. Старик подошёл к стене, с трудом отодвинул тяжёлую дубовую лавку и наклонился над старым окутанным пылью сундуком. Его пальцы потянули за ржавый засов. Пришло время вспомнить прежнее ремесло и достать своё боевое облачение, которое он надеялся больше никогда не трогать.
В этот миг скрипнула входная дверь. На Руси от честных людей замков не держали, войти мог любой сосед. В избу медленно зашёл Никифор — местный старец, ровесник Владимира. Он тяжело опирался на суковатую деревянную клюку, сильно припадая на левую ногу. Вид у него был забавный: борода до самого пояса, глаза хитрые, но сейчас в них светилась глубокая, вековая мудрость и искреннее сочувствие.
— Слышал я шум, Владимир, — тихо проскрипел Никифор, присаживаясь на край длинного стола. — Лютует новый наместник, будь он неладен. Вижу, за старое взяться решил? Не убережёшь ты её один от княжьего гнева, коли в Киев увезут. Тут ум нужен, а не только кулаки.
***************
Кони мчались долго. Святу привезли не в Киев, а в загородный терем наместника — крепкий двухэтажный сруб, обнесённый высоким частоколом. Девицу заперли в горнице на верхнем ярусе, где пахло сухими травами, а на окнах стояли резные решётки.
Вскоре тяжёлая дверь скрипнула. В палату вошёл сам наместник. Он уже скинул дорожную шубу и остался в шёлковой рубахе. Взгляд его горел недобрым огнём. Он медленно подошёл ближе, разглядывая пленницу, которая сидела на лавке, не шелохаясь.
— Хотел я тебя, девка, в Киев везти, самому князю в подарок преподнести, — лениво протянул он, ухмыляясь. — Думал, выслужусь. Да только смотрю на тебя и вижу — не сдержусь. Сам хочу сначала попробовать такую усладу. Слишком уж ты хороша для подарка.
Свята даже не подняла головы. Её голос прозвучал тихо, но от него по комнате словно прошёл морозный сквозняк:
— Не тронь меня, барин. Пожалей себя. Я проклята. Каждый, кто без спросу ко мне прикасался, в сырой земле гниёт.
Наместник лишь громко расхохотался, сочтя это за глупые бабьи пугалки. В этот момент дверь приоткрылась, и в горницу робко заглянули две пожилые служанки с деревянными ушатами.
— Батюшка, девицу-то обмыть с дороги надо, платьице чистое справить... — пролепетала одна из них.
— Вон пошли! — рявкнул наместник, даже не оборачиваясь. — Без вас обойдёмся. Завтра мыть будете.
Служанки испуганно захлопнули дверь. Хозяин терема снова повернулся к Святе и пальцем указал на широкую постель, застеленную медвежьими шкурами.
— Спесивая ты, мне это нравится, — прошипел он. — Слушай мой приказ. Ложись в кровать и лежи так до самого вечера. Не смей вставать. Если нужду справить приспичит — вон кувшин в углу стоит, в него и ходи. Чтобы к ночи ждала меня смирная и готовая. А я пока делами займусь.
Он круто повернулся и вышел, с грохотом заперев за собой засов. Свята осталась в тишине горницы.
*************
Наместник круто повернулся и вышел, с грохотом заперев за собой засов. Свята осталась в тишине горницы, но выполнять чужой приказ и не думала. Она продолжала сидеть на лавке, выпрямив спину, и чутко прислушивалась к шагам за дверью.
Прошло совсем немного времени. Наружный засов тихо, без стука двинулся в сторону. Тяжёлая дубовая дверь приоткрылась, и в комнату робко скользнула маленькая девочка. На вид ей было лет семь, не больше. На ней была простая ситцевая рубашонка, а русые волосы растрепались. Малышка испуганно оглянулась на дверь, а затем посмотрела на Святу большими, чистыми глазами.
— Ты не бойся его, — тихо прошептала девчушка, делая шаг вперёд. — Он злой, но у него сейчас гости внизу, мёд пьют. Я тебе хлебца принесла.
Свята мягко улыбнулась, и весь холод из её взгляда тут же исчез. Она присела на корточки, чтобы быть вровень с крохой, и бережно взяла из её тёплых ладошек сухую корочку.
— Спасибо тебе, милая, — негромко ответила Свята. — Как звать-то тебя?
— Настенькой, — доверительно ответила девочка, присаживаясь рядом прямо на пол. — А ты откуда к нам приехала?
Свята прислонилась спиной к бревенчатой стене и начала свой рассказ. Она поведала маленькой Насте о своём отце Владимире, который души в ней не чаял и всегда оберегал от любых бед. Рассказала о тихой деревне, что стояла у самого края дремучего, векового бора. О том, как пахнет утренний туман над рекой и как весело шумят берёзы в полдень.
— А ещё, Настенька, за тем лесом жила одна бабушка, — тихо, заговорщицким шёпотом продолжила Свята, и её глаза загадочно блеснули. — Люди в округе звали её ведьмой и поначалу побаивались. Только на Руси ведьмы-то ведающие, добрые, коли к ним с открытым сердцем прийти. Я с ней дружбу водила. Она меня травки лечебные различать учила, корни копать да лесные тайны слушать. Лес ведь он живой, он хороших людей всегда защитит.
Малышка слушала, затаив дыхание, и полностью позабыла про страх перед грозным хозяином терема. Каждое слово Святы лилось напевно и плавно, унося девчушку далеко прочь из мрачных стен господского дома.
***********
Свята замолчала, ласково погладив Настеньку по голове. В горнице сгущались вечерние сумерки. Девица повернулась к окну, вздохнула всей грудью и тихо, едва слышно запела. Этот напев шёл от самого сердца, словно девичья молитва родной земле и далёкому дому:
Ой, ты, бор ли мой, тёмный батюшка,
Уведи меня от беды-тоски.
Ты поплачь обо мне, родна матушка,
Разбросай лазоревы лепестки.
Не качай, ветла, тонки веточки,
Не губи, чужак, мою молодость.
Сохрани, Господь, твои деточки,
Утоли в груди лютый холод-грусть.
Разольётся ночь чёрной реченькой,
Зацветёт впотьмах алый первоцвет.
Мне усладой стать не завещано,
И назад пути мне отныне нет.
Голос её, чистый и напевный, затих в углах бревенчатой палаты. Маленькая Настенька слушала, не шевелясь, а по её щекам катились крупные, светлые слёзы — так сильно эта простая песня брала за самую душу.
************
Когда на терем опустилась глухая ночь, в коридоре загремел тяжёлый засов. Гости уже разъехались, хмельной шум внизу утих. Наместник вошёл в горницу твёрдым шагом, запер за собой дверь и молча двинулся к лавке. В темноте блеснули его разгульные глаза. Всё случилось так, как он и задумал: девичьи слёзы и мольбы не тронули его сытое сердце, и он взял её силой, не слушая тихих предупреждений.
Спустя время хозяин терема привалился спиной к бревенчатой стене, тяжело и довольно дыша. На белой постели, прямо на медвежьих шкурах, ярко алели пятна свежей крови. Наместник лениво потянулся, натягивая рубаху, и удовлетворённо усмехнулся.
— Да, девица... — протянул он, качая головой. — Всякое я на своём веку видал, ко многим бабам хаживал, но такой услады у меня ещё ни разу не было. Словно колдовство какое-то в тебе сокрыто. Молодец. За это дарую тебе с барского плеча шубу дорогую, с куньим мехом. А теперь спать пора. Умаялся я с тобой.
Свята лежала неподвижно, укутавшись в изорванное полотно. Лицо её было бледным, а взгляд синих глаз сделался совсем стеклянным, устремлённым в тёмный потолок. Она даже не взглянула на своего мучителя, лишь тихо, безжизненным голосом спросила:
— Что за девочка ко мне днём приходила? Настенька. Кто она тебе?
Наместник пренебрежительно фыркнул, укладываясь поудобнее и закрывая глаза.
— А, побродяжка эта... Бастардка она моя, выродок от прежней наложницы. Не бери в голову, пустое это. Я обычно баб своих особыми лесовыми травами опаиваю, чтобы чрево бесплодным оставалось и не рожали мне лишних ртов. А эта девка как-то пробилась, живучая оказалась, чёрт её дери. Ну да пускай приневолит по хозяйству, пока маленькая.
Он сладко зевнул и вскоре захрапел на всю палату. Свята медленно поднялась с постели, бережно опустила босые ноги на холодные половицы. Силы возвращались к ней с каждым глотком ночного воздуха, а в груди вместо обиды разгоралось нечто страшное, вековое. В этот миг за дверью послышался шорох — это верные слуги наместника пришли, чтобы увести девицу обратно в подклет до утра.
****************
Рассвет только едва окрасил верхушки вековых сосен, а в подклет к Святе уже пришли. Двое крепких слуг выволокли её в малую палату. Там, у жарко натопленной печи, возилась смуглая сгорбленная старуха. Это была местная знахарка, которую люди наместника привели из самой глуши. На столе перед ней уже кипел тёмный, дурно пахнущий отвар из кореньев. Хозяин велел выжечь чрево девицы, чтобы не плодить лишних бастардов.
Когда слуги вышли, заперев дверь снаружи, старуха медленно обернулась. Она бросила быстрый взгляд на Святу, и её мудрые, всевидящие глаза округлились от удивления. Ведьма опустила черпак и тихо, почти шёпотом произнёс её имя.
— Зачем ты здесь, Свята? — покачала головой знахарка. — Не убереглась... Я ведь чуяла, что беда идёт.
— Вари своё зелье, бабушка, — безжизненным голосом ответила Свята, присаживаясь на лавку. — Хуже мне уже не будет. Моя сила меня не спасла.
Ведьма подошла ближе, положила сухую, сморщенную ладонь на лоб девицы и горько вздохнула.
— Сила твоя проклятая, девка. Не для защиты она тебе дана, а в наказание. Это отца твоего, Владимира, старый грех на тебе отливается. Годы назад, когда он ещё молодым воином был, убил он в дальних землях заморского королевского сына, принца знатного. Там, за синим морем, его род и проклял до самых истоков. Вся кровь Владимира теперь этим ядом отравлена.
Свята подняла на неё полные слёз глаза.
— Неужто нет спасения, бабушка?
— Проклятие это чёрное снять нельзя, — качнула головой ведьма. — Но можно в лесной дух его обратить. В чистую, дремучую силу нашей земли, коли сама того пожелаешь. Переплавить зло в защиту.
— Я согласна, — твёрдо ответила Свята. — Делай, что нужно. Мне терять больше нечего.
Старуха зашептала древние, потаённые слова, на ходу бросая в кипящий ковш другие травы: сухую хвою, капли древесной смолы и заветные лесные коренья. Отвар сменил цвет, по палате разлился свежий, густой запах хвойного бора.
— Слушай меня внимательно, — строго произнесла ведьма, протягивая Святе глиняную чашу. — Этот дух лесной теперь сокрыт внутри тебя будет. От ножа или петли он твоё земное тело не спасёт. А вот душу твою к лесу намертво привяжет, перепишет её на новый лад. Станешь ты частью чащи вековой.
В этот миг дверь тихонько приоткрылась, и в палату робко скользнула маленькая Настенька. Малышка прижала пальчик к губам, умоляюще глядя на взрослых. Свята посмотрела на ребёнка, а затем повернулась к знахарке, чуя, как сердце сжимается от тяжёлого предчувствия.
— Что за недоброе ты видишь, бабушка? Что нас ждёт? — тихо спросила она.
Ведьма посмотрела на них обеих, и лицо её сделалось мрачнее грозовой тучи.
— Погибнете вы все здесь, — глухо проскрипела старуха, глядя на Настеньку. — Лютует барин, и кровь прольётся великая в этих стенах. Но коли испьешь эту чашу до дна прямо сейчас, то в самый тёмный, предсмертный час спасёт тебя дух лесной. Спасёт и тебя, и ту душу, за которую ты сердцем заботишься. Пей.
Свята поднесла тяжёлую глиняную чашу к губам.
***************
Тем временем в великокняжеских палатах Киева царил суровый, грозный дух. Огромные дубовые двери зала заседаний были наглухо закрыты от лишних ушей. За длинным столом, тяжело оперевшись на окованные золотом подлокотники резного трона, сидел сам великий князь. Лицо его потемнело от ярости, а пальцы судорожно сжимали резной костяной жезл. Вокруг стояли хмурые, молчаливые бояре и старшие ратные воеводы в богатых кафтанах, боясь проронить даже слово.
На совете обсуждали последние вести, что пришли с окраинных земель. Доносчики донесли правителю страшную правду о делах нового наместника, который совсем отбился от княжьей руки и потерял всякий стыд.
— И это мой ставленник? — глухо, сдерживая лютый гнев, заговорил князь, и голос его раскатился по палатам. — Вместо того чтобы ратный бой дать врагу, как полагается честному воину, этот трус возится с ворогами да откупается от них серебром! Позорит моё имя и всю русскую землю!
Князь резко поднялся со своего места, и все присутствующие тут же склонили головы. Сама мысль о том, что его люди проявляют слабость перед лицом врага, была для него невыносима. Государь понимал, что если сейчас простить такое предательство, то и другие удельные правители перестанут чтить его волю.
— Не бывать такой позорной смуте в моём государстве! — отрезал правитель, ударив жезлом по каменному полу. — В назидание всем остальным, чтобы каждый знал цену княжьего гнева, повелеваю: вырезать всю ту деревню до самого последнего человека! И весь намесничий род извести под корень, чтобы и памяти о предателях на земле не осталось!
Он повернулся к своему главному воеводе, чьё лицо было покрыто шрамами былых сражений.
— Бери верную дружину и скачи туда во весь опор, — зачитал свою волю государь. — Наместника с его прихвостнями казнить на месте, а войска дружинные, что там стоят, немедля верните назад под моё прямое начало. Таков мой княжий указ, и горе тому, кто посмеет его нарушить!
Воевода молча поклонился в пояс, давая понять, что приказ будет исполнен без жалости и промедления. Судьба проклятого терема и всей округи была решена в один миг высоко в Киеве.
**************
Владимир сидел на широкой бревенчатой лавке в своей пустой горнице. Перед ним на куске старого сукна покоился длинный, воронёный клинок — верный спутник былых, лихих походов. Старик медленно, круговыми движениями начищал сталь, и в полумраке избы лезвие поблёскивало холодным, зловещим блеском. Рядом лежал его боевой доспех. Тяжёлые кованые пластины, потемневшие от времени и покрытые старыми вмятинами, бережно осматривались чуткими пальцами воина. Каждое кольцо кольчуги, каждый ремешок должны были служить исправно.
Вдруг за спиной бесшумно, точно лесной дух, выросла смуглая фигура. Владимир даже не вздрогнул, лишь на мгновение замерла его рука с ветошью. В избу вошла та самая ведьма-знахарка, что только что покинула терем наместника. Её тёмный платок пахнул свежей горькой полынью.
Старуха подошла ближе и остановилась у самого стола, опираясь на узловатый посох. Она долго смотрела на точащийся клинок, а затем заговорила:
— Начищаешь железо, старый ворон? Торопись. Времени у тебя осталось совсем мало, на Киевской дороге уже кони копытами землю бьют. Только зря ты одну Святу из беды вызволять думаешь. Слышишь ли меня, Владимир?
Старик поднял на неё вопрошающий взгляд из-под седых, кустистых бровей. Ведьма горько ухмыльнулась и качнула головой.
— Дочь твоя, Свята, душу свою лесному духу отписала, чтобы проклятие твоё заморское в защиту переплавить. Да только не о себе она в тот миг пеклась. Пожалела она кроху малую, Настеньку, что в тереме томится. Тот отвар заветный, жизненный, девица почти весь до капли отдала девочке маленькой. Сама лишь глоток испила. Спасти её хотела от лютой барской доли.
Владимир нахмурился, чувствуя, как сердце сжалось от недоброго предчувствия. Ведьма сделала шаг вперёд и вытянула к нему сухую, сморщенную руку:
— Связала их эта чаша намертво, Владимир. Как одна душа они теперь на двоих стали. Что с одной станется — то и вторая почувствует. Коли погибнет малая — увянет и твоя Свята. Придётся тебе, старый, теперь обеих из огня спасать. Полно горевать о прошлом, забирай обеих, коль живыми выйдете. Обе они теперь твои дочки.
Старик молча опустил ветошь. Он перевёл взгляд на сияющий, острый как бритва клинок, и его желваки заиграли. Рука мёртвой хваткой легла на рукоять меча.
*******************
Чёрные тучи заволокли небо над наместничьим теремом, когда к частоколу бесшумно подошла киевская рать. Приказ великого князя исполнялся без лишних слов. Дружинники в железных шлемах, с глухими щитами и оголёнными мечами, единым валом перемахнули через бревенчатые стены. Вспыхнули первые постройки, по двору покатился истошный крик, и запах гари мгновенно заполнил воздух.
В палатах началась жуткая суматоха. Княжеские воины без разбора рубили стражу и слуг, выполняя жестокую волю государя — извести весь намесничий род под корень. Сам хозяин терема, бледный от ужаса, в изорванной парчовой рубахе, метался по коридорам. Поняв, что ратный бой проигран и пощады не будет, он скомандовал остаткам верных людей отступать.
Всех, кто ещё оставался в живых, потащили вниз. Слуги, дружинники и сам перепуганный наместник судорожно спускались по крутым ступеням, спасаясь от огня и мечей. Весь этот хмельной и гордый лагерь в панике эвакуировали в глубокие, сырые катакомбы, что находились под самым основанием сруба. Тяжёлая дубовая дверь подвала захлопнулась, отрезав верхний мир, где вовсю бушевало пламя.
В самом дальнем и тёмном углу этого каменного склепа, прямо на сырых плитах, сидели Свята и маленькая Настенька. Вокруг них царил полумрак, прерывающийся лишь дрожащими отблесками факелов. Наместник, забившись у стены, хрипло дышал и молился своим богам, не замечая ничего вокруг.
Свята была совершенно спокойна. В её синих глазах больше не было страха — лесной отвар ведьмы уже тёк по её жилам, связывая её душу с душой маленькой Настеньки. Девица бережно обнимала прижавшуюся к ней кроху и тихо, напевно пела ей давешний стих, убаюкивая среди этого подземного кошмара. Голос её плавно лился под каменными сводами, заглушая стоны раненых за стеной.
В её тонких пальцах мелькала костяная игла с суровой нитью. Прямо сейчас, на коленях, Свята бережно вышивала маленькую куклу из грубой холстины. Сильными, точными стежками она крепила к уродливой тряпичной голове ярко-красную тряпку, сшитую из лоскута своей изорванной рубахи.
*******************
Ночь замерла под гнётом страшного пожара. Владимир шёл сквозь дым и копоть, точно грозный призрак из былых времён. На нём был надет боевой железный доспех, а на груди чётко проступал кованый герб старого князя — знак великих заслуг и пролитой крови. Киевские дружинники, завидев этот старинный чекан, вздрогнули и не решились преградить ему путь. Старый воин уверенно оттолкнул двоих ратников у входа и зашёл в уцелевшую палату терема.
За столом, посреди ратного разгрома, сидел суровый боярин, присланный исполнять волю нового государя. Он хмуро взглянул на вошедшего старика.
— Я Владимир, — твёрдо произнёс бывалый боец, положив руку на рукоять меча. — Служил верой и правдой прежнему столу. Отпусти девицу и малую кроху, что твои люди в подпол загнали. Их вины тут нет.
Боярин лишь брезгливо ухмыльнулся и качнул головой.
— Нашёл время былыми знаками хвастать, старик, — холодно ответил он. — Нет больше твоей заслуги перед Киевом. Старый князь умер, а у нового правителя свои законы и свои верные люди. Для нас ты теперь никто. Тебе покой был дан на старость? Вот и живи тихо, пока цел.
— Дочь моя там, внизу, — сквозь зубы повторил Владимир, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк. — Выпусти её.
— Никого я выпускать не стану, — отрезал боярин, лениво махнув рукой в сторону закрытого спуска в катакомбы. — Они там сами запечатались, заперли дубовую дверь изнутри. Искать ключи да возиться с ними никто из моих ратников не будет. Да нам это и на руку. Указ князя ясен — извести весь намесничий род и предать всё огню.
Грозный посланник поднялся со скамьи и подошёл к окну, за которым догорали постройки терема.
— Вот что мы сделаем, — зловеще продолжил боярин, делясь своим планом с воеводами. — Сейчас все трупы убитых слуг и псов скинем прямо туда, к спуску в подвал. Завалим весь проход до самого верха. Потом зальём это месиво горючим маслом и подожжём. Пусть кости предателей прямо в этих катакомбах в пепел обратятся. Так мы и княжью волю исполним, и следы заметём. Уходи, дед, не зли меня.
Владимир молча повернулся и вышел вон, понимая, что договариваться больше не о чем. Время слов ушло, и подземелье вот-вот должно было превратиться в огненный ад для его дочери.
***************
Ты прости меня, дочка милая,
Что от горя тебя не уберёг.
Заросла тропа черной былью-травой,
Да увёл меня ратный мой рок.
Я вернулся из тьмы за твоей душой,
Вскинул старый доспех на седую грудь.
Пусть хрипит под ногами вражья сталь,
Мне назад ни за что уже не повернуть.
Разгорится огонь над сырой землей,
Запылает проклятый судейский дом.
Вы держитесь, малые, там, впотьмах,
Я иду за вами сквозь дым и гром.
Не отдам я вас чёрному пламени,
Не оставлю волкам на лихой суд.
Коли надо — всю землю мечом переверну,
Лишь бы бился в груди вашей стук.
*******************
Долго таскали покойников со двора, сбрасывали тела одно за другим прямо к запертому спуску. Было среди них много порубленных княжьих людей, слуг и челяди. Тут и деревенские пришли, стеной встали, кричать начали да протестовать — не отдавали тела своих сродников на такое поругание. Чтобы не выли жители и не подняли бунт раньше времени, хитрый боярин пошёл на обман. Он приказал закатывать всех убитых в грубую холстину.
— Хороним их по вашему закону, — громко объявил воевода толпе. — Отвезём всех на общее лесное капище. Вы же там почитаете свою старую веру? Вот там огромный костёр устроим и сожжём их, как ваши деды делали.
Жители чуть подуспокоились после этих слов. Против прямого указа великого князя идти никто открыто не повёл бровью, все сильно боялись княжьего гнева, но согласились хотя бы на такое погребение.
Воины усердно исполняли приказ своего боярина, только увозить тюки на капище никто не думал. Их плотно, один к одному, сваливали прямо в зияющий проём ведущий в подвалы катакомб. Вскоре дружинники доставили к месту огромный чан с горючим маслом. Им собирались залить всё это месиво, чтобы заживо сжечь всех, кто был заперт в подвалах, вместе с трупами, которые скинули сверху.
Почитай, целая неделя прошла с начала осады. Наместничий двор превратился в жуткое место. От мёртвой горы шёл отвратительный, удушливый запах, от которого кружилась голова даже у бывалых ратников. Сторожевые дозоры хмурились и старались лишний раз не подходить к подполу.
И вот, когда над разорённым теремом воцарилась глухая, безлунная ночь, Владимир ринулся спасать. Старый охотник двигался беззвучно, словно серая тень среди обгоревших брёвен. Первого дозорного он настиг у коновязи — сильные пальцы в кожаных поручах молниеносно захлопнули рот воина, а острая сталь вошла точно под шлем. Второго стражника Владимир снял прямо у чана с маслом, перерубив горло одним коротким движением.
Один за другим стражники в дозоре падали замертво в дорожную пыль, не успев издать ни единого звука. Старик шёл напролом, ведомый лишь отцовской болью и лютой решимостью. Наконец, он тяжело дыша дошёл к самому спуску в подземелье и замер перед страшной, смердящей горой из холщовых тюков.
*****************************
Старый воин вынес дитя на руках прочь из проклятых катакомб. Они оставили позади догорающий терем, обошли стороной киевские заставы и углубились в глухую, спасительную чащу. Вокруг шумели вековые дубы, а свежий ночной ветер уносил прочь запах гари и смерти.
Владимир бережно опустил Настеньку на мягкий мох у корней старого дерева. Малышка приоткрыла глаза, посмотрела на него и прошептала свои первые слова: «Папа... я их всех убила... я плохая...» — ведь лесной отвар намертво связал её душу со Святой, и всё, что творилось в подвале, эхом отозвалось в разуме ребёнка.
Старик присел перед ней на колено, бережно погладил её по растрёпанным волосам и тихо спросил:
— Дочка... Успокойся, маленькая, ты ни в чём не виновата. Но скажи мне правду: почему в подвале больше никого живого нет? Где дочь моя, Свята? Где моя старшая девочка?
Настенька всхлипнула, крепче прижала к груди куклу и, глотая слёзы, заговорила:
— Наместник... Он хитрый оказался, барин этот проклятый. Когда киевская рать терем брать начала, он не стал дожидаться смерти. Он взял троих самых верных дружинников и повёл всех вглубь катакомб. Там, за потайной стеной, скрытый подземный ход был, про который никто не ведал. Перед тем как бежать, барин разозлился... Он велел убить всех остальных девушек, кто в подвале выжил, чтобы следов не оставлять. А Святу... Святу он с собой силой поволок. Забрал её, связал и через этот лаз ушёл прямо в дремучий лес. Они далеко уже, папа... Нам надо торопиться.
Владимир медленно поднялся во весь рост. На его железном доспехе зловеще дрожали лунные блики, а рука сама собой сжала рукоять верного меча. Наместник думал, что спасся, скрывшись в лесной глуши, но старый охотник знал этот бор как свои пять пальцев. Теперь у него было две дочери, и он не намерен был оставлять волкам ни одну из них.
***************
Владимир шёл по следу быстро, чутко прислушиваясь к каждому шороху ночного бора. Вскоре чаща расступилась, выведя его на небольшую глухую поляну, окружённую вековыми соснами. Погоня окончилась.
Свята стояла прямо посреди леса. Её глаза были крепко закрыты, а тело мерно, неестественно покачивалось из стороны в сторону, словно её качал невидимый ветер. Лицо девицы было белым, как полотно, а губы бесшумно шевелились, шепча древний, потайной заговор. Вокруг неё царила жуткая, мёртвая тишина.
Старый воин поднял глаза выше и замер, крепче сжав рукоять меча. На могучих сосновых ветвях, проткнутые острыми сучьями, висели растерзанные части тел наместника и его верных дружинников. Сама чаща вековая восстала по воле девицы. Живые ветви деревьев, подвластные дремучему лесному духу, сработали быстрее и страшнее любого меча. Они безжалостно разорвали обидчиков на куски, покарав их за все совершённые бесчинства.
Владимир бросился вперёд, подбежал к дочке и схватил её за плечи. Он начал аккуратно, но сильно тормошить её, пытаясь вывести из этого страшного, колдовского ступора.
— Свята! Очнись, дочка! Я здесь, папа с тобой! — громко звал её старик.
Девица медленно приоткрыла стеклянные, потемневшие от нахлынувшей силы глаза. Она посмотрела на Владимира, не узнавая его, и безжизненным, пугающим голосом принялась повторять одну и ту же фразу:
— Папа... я всех их убила, папа... я их убила...
Тайный дух леса всё ещё бушевал в её жилах, грозя сжечь разум девицы до тла. В этот миг из-за спины старика робко вышла маленькая Настенька. Кроха смело подошла ближе, протянула свою тёплую ладошку и крепко взяла Святу за руку.
Свята резко вздрогнула, словно от сильного удара. Чёрный морок мгновенно спал с её лица, а в синих глазах снова появился прежний, ясный и чистый свет. Две спасённые души, связанные отныне одной заветной чашей, обрели долгожданный покой посреди затихшего дремучего бора. Теперь они были вместе, и старый Владимир готов был защищать своих дочерей до самого последнего вздоха.
ПОДПИШИСЬ НА УНИКАЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ, ЗДЕСЬ ТО ЧТО Я ПРИПРЯТАЛ ДЛЯ САМЫХ ЛУЧШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ <<< ЖМИ СЮДА.
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна