Паустовский отметил, что писал «Романтиков» в период 1916-1923 годов. Его сын сообщает, что отец не прекращал вносить правки практически до публикации романа в 1935 году. Эта вещь, как по мне, так совершенно нетипична для стиля зрелого Паустовского, но очень хорошо соответствует литературе 1920-х годов с ее поисками форм, с романтизмом.
Роман вообще мог затеряться в архиве Паустовского и никогда не выйти в свет. Опубликовать его после критики, обрушившейся на «Блистающие облака» значило бы похоронить себя как писателя. Поэтому рукопись продолжала вылеживаться и подвергаться непрерывным правкам.
Но после успеха «Кара-Бугаза» и следующей за ним «Колхиды», после отмашки на съемки фильмов по этим повестям, после добрых слов самого Горького Паустовский почувствовал: можно! И выпустил «Романтиков».
В общем, многое из того что писал Паустовский носит следы автобиографии или личных впечатлений, фактов из жизни, встреч и отношений. Но также можно сказать, что даже в самых-самых автобиографических произведениях писателя («Романтики» и «Повесть о жизни») отсутствует документальная точность, часто подменяемая романтическим «как это могло быть на самом деле, но по-другому».
Так что и в «Романтиках» можно конечно искать реального Константина Паустовского времен Первой мировой, но найдешь лишь того, каким его хотел видеть или видел более поздний Паустовский. Того, каким он его хотел представить. О каком иногда мечтал.
А мечты они что? Они не есть реальность. Поэтому и судить главного героя романа (писателя Максимова, прототипом которого конечно является сам Паустовский), по мне, так бессмысленно. Он не совершал тех поступков, он их лишь мог совершить.
И женщины, которые любят Максимова (Хатидже и Наташа) – это не реальные Екатерина Загорская и Елена Крашенинникова, а лишь романтические образы в мечтах писателя. Но мечтах не о будущем, а о прошлом.
Конечно, если разбирать поступки героев с позиций реализма, они абсолютно недостоверны, неубедительны, недостаточно мотивированы. Такие воздушные и само-отрицающие женщины существуют только в мечтах. В мечтах романтика. Так что вся книга – это мечта.
И именно как мечта о себе, о своем прошлом она становилась с каждым годом всё дороже Паустовскому (это уж я домысливаю). Потому он никак не желал расстаться с мыслью опубликовать «Романтиков». Как последний «привет» своей молодости.
При этом всё что он Константин Георгиевич пишет до публикации «Романтиков» (например, «Кара-Бугаз») и после (например, «Черное море») по звучанию отличается от этой его ранней вещи. По звучанию смыслов, а не умения описывать.
На мой слух и вкус «Романтики» звучат очень странно. Я не буду отвлекаться на критику сюжета или характера Максимова – уже сказал, что считаю это романтической мечтой и не вижу необходимости судить реалистично.
Но размытость кадра, трудная улавливаемость мысли (не чувства, а мысли) в каждой сцене чрезвычайно диссонирует с моим симпатизирующим рационализму мозгом. Вот что меня напрягает в «Романтиках». Не смысл, а звучание, размытость картинки.
«Романтики», по-моему, остаются этаким чужеродным артефактом в творчестве Паустовского. Чужеродным для большинства его читателей. Они были важны и нужны самому Паустовскому. Что ж, конечно, пусть будут. Я бы не стал уделять внимания мечтам незнакомого мне человека, но такой любопытный и близкий как Паустовский – да, его я выслушаю.
Очерк написан в рамках марафона чтения произведений Астафьева и Паустовского, объявленном каналом БиблиоЮлия: