Начало здесь 👇
Глава 4. Вечерняя заря
После смотра Пелагея вернулась домой злая.
— И чего ты раскисла? — набросилась она на Анфису, едва переступив порог. — Парень как парень. Безродный он и есть безродный. Ни роду, ни племени, кафтан драный, лапти на ногах. Только и есть что рожа крашеная.
— Тётушка, он не крашеный, — пискнула Анфиса. — Он просто молодой.
— Молодость не кормит, не греет и с тобой не венчается. Забудь.
Анфиса поджала губы, но смолчала. Она умела молчать, когда надо. И умела ждать.
За ужином пришёл Иван Матвеевич Хлопов — воеводский дьяк, маленький, юркий, с маслеными глазками и сладким голосом. Жена его, Матрёна, плелась сзади — красивая, пухлая, с вечно испуганным лицом.
— Здорово, соседи, — поклонился дьяк. — Мир дому вашему.
— Проходи, — сказала Пелагея без особой радости. Хлопова она не любила — слишком он был сладкий, а сладкое быстро портится.
Сели за стол. Матрёна мялась, не знала, куда руки деть. Анфиса зыркала на дьяка с неприязнью — тот имел привычку щипать девок за мягкие места, когда никто не видит.
— А я, чай, уж думал, вы к нам сами заглянете, — начал Хлопов, жуя капусту. — Девица ваша на возрасте. Пора бы о суженом подумать.
— Подумаем, — отрезала Пелагея. — Не сегодня.
— А чего ждать? — дьяк не унимался. — У меня есть племянник. Служит в Москве, при деле. Небогат, но честен. И рода не последнего.
— Племянник? — Анфиса подняла голову.
— Петруша. Хороший человек. Только вот… — Хлопов замялся, — немножко кривой на один глаз.
Пелагея поперхнулась квасом.
— И ты с таким свататься пришёл?
— А что? Глаз — не беда. Зато надёжный, непьющий. И в приказе его любят.
— Завтра же пришлю сваху, — вмешалась Матрёна тихо. — Вы только не отказывайтесь сразу. Девке поглядеть надо.
Пелагея глянула на Анфису. Та сидела белая, сжав губы.
— Поглядим, — сказала Пелагея, чтобы отвязаться. — А вы, Иван Матвеевич, не торопите события. Война на носу. Сейчас не до свадеб.
Хлопов усмехнулся в бородку:
— Война? Ишь ты, напугали. Польша воюет со Швецией, им не до нас. А король Владислав — человек мирный.
— Земля гудит, — сказала Пелагея. — Копна слышит.
— Копна? — дьяк засмеялся. — Бабьи сказки.
— Посмотрим, чьи сказки, — ответила Пелагея.
Ночью, когда все уснули, Пелагея вышла во двор.
Не спалось. Что-то грызло изнутри, не то страх, не то предчувствие. Она села на завалинку, под яблоню, обхватила колени руками.
Звёзды были крупные, яркие. Падала одна, за ней другая.
— К добру ли? — спросила она у темноты.
Темнота не ответила.
Скрипнула калитка. Вошла Копна — неслышно, как тень, в чёрной рясе, с узелком в руке.
— Не спишь, Козлиха?
— А ты?
— Мне старость спать не велит. — Копна села рядом, положила узелок на колени. — Травы собирала. Белены немного, для примочек.
— Война будет, мать? — спросила Пелагея прямо.
Копна помолчала, подбирая слова.
— Будет, — сказала наконец. — Я тебе уж говорила. Только не говори никому. Пущай люди живут в покое, пока могут.
— А Илья?
— А что Илья? Илья воин. Ему и умирать на войне.
Пелагея вздрогнула.
— Не хорони ты его раньше времени, мать Копна. Грех.
— Я не хороню. Я правду говорю. А правда она горькая. — Копна развязала узелок, достала пучок сухой травы. — На, возьми. Положи под подушку. От дурных снов.
— Что это?
— Зверобой. И немного полыни. Полынь от тоски, зверобой от страху.
Пелагея взяла травы, понюхала. Горько, терпко, как сама жизнь.
— Спасибо, мать.
— Не за что. — Копна поднялась, поправила рясу. — Ступай спать, Козлиха. Завтра трудный день.
— Почему?
— Завтра Илья письмо пришлёт. Не доброе.
Старуха ушла так же неслышно, как и пришла.
Пелагея осталась сидеть под яблоней, сжимая в кулаке горькие травы.
Глава 5. Чёрная грамота
Письмо пришло через три дня.
Пелагея узнала гонца ещё издали — тот же молодой, с саблей и шитым кафтаном, но лицо теперь не потерянное, а виноватое.
— Госпожа Козлова, — начал он, снимая шапку. — У меня для вас… э-э-э…
— Давай, — сказала Пелагея спокойно. — Не мямли.
Гонец протянул грамоту. Рука дрожала.
Пелагея развернула. Писано не Ильиной рукой — чужим, каллиграфическим почерком. Казённым.
«Стрелецкий голова Илья Козлов в стычке с польским отрядом у деревни Вязьма был убит. Тело его захоронено на месте. Жене его Пелагее объявить и выдать пособие из казны. Воевода Шеин».
Пелагея перечитала дважды. Трижды.
Потом сложила грамоту, сунула за пазуху.
— Ступай, — сказала гонцу.
— Государыня, я… вы… может, поплачете? Я подожду.
— Ступай, сказала.
Гонец ушёл.
Пелагея села на крыльцо. Посмотрела на небо. Оно было серым, низким, скучным.
«Убит».
Слово не помещалось в голове. Как чужое. Будто не про Илью написано, а про кого-то другого. Какого-то другого Илью Козлова, стрелецкого голову, которого она не знала.
— Мама? — Матвей вышел из избы, щурясь на свет. — Ты чего?
— Ничего, сынок. Иди в дом.
— А что отец? Приедет скоро?
Пелагея посмотрела на сына. Ему было двенадцать. Он был похож на отца — те же плечи, тот же разрез глаз, та же привычка чесать затылок в задумчивости.
— Приедет, — сказала она. — Скоро.
Матвей ушёл. А Пелагея встала, прошла в сарай, села в угол на сено и дала волю слезам.
Тихо. Чтобы никто не слышал.
Вечером пришла Копна.
— Знаю, — сказала она, не здороваясь. — Слышала уже.
— Кто сказал?
— Люди. У них языки быстрее ветра.
— Он не приедет, — сказала Пелагея. — Я Матвею сказала — приедет. А он не приедет.
— Детям надо говорить правду, — ответила Копна.
— Какую правду? Что отец их сгинул в чужой земле, за чужую войну, за чужой город? Какую правду, мать?
Копна не ответила. Села рядом, обняла Пелагею за плечи. И молчала.
Так они сидели до темноты.
Глава 6. Вдова
Похороны были через неделю. Без тела, но по всем правилам.
В церкви было тесно. Собрались стрельцы, соседи, знакомые, незнакомые. Пелагея стояла у гроба (пустого, накрытого белым полотном), держала за руки детей. Матвей не плакал — сжал зубы, смотрел в одну точку. Ванька, трёхлетний, не понимал, чего от него хотят, и вертелся, дёргал мать за юбку.
— Не балуй, — шепнула ему Анфиса. — Стой смирно.
— Хочу пить.
— Потерпи.
Священник, отец Варлаам, служил молебен скороговоркой, часто крестился, поглядывал по сторонам. Был он старый, грязный, с красным носом, но голос имел — зычный, на всю церковь.
— Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего Иоанна, — выводил он. — Прости ему всякое прегрешение, вольное и невольное. И даруй ему Царствие Небесное.
Пелагея не плакала. Смотрела на икону Спаса, и в голове шумело.
«Вот и всё. Теперь ты вдова. Теперь ты одна».
После отпевания подошёл Назар Жилин — старый стрелец, друг Ильи, кривой на один глаз, но верный. Поклонился Пелагее в пояс.
— Прими, государыня, соболезнование. Илья был… был… — он запнулся, не нашёл слов.
— Был, — сказала Пелагея. — Теперь нет.
— Мы поможем. Чем можем.
— Спасибо, Назар. Ступай с Богом.
Жилин ушёл, волоча ногу — старую рану, ещё с ливонской войны.
Григорий «Горе» Горяинов на похоронах не был. Он вообще не появлялся в городе с тех пор, как его разжаловали. Жил за стенами, в слободке, пил и вспоминал былые заслуги.
— Ишь ты, — сказала Копна, когда Пелагея спросила о нём. — Этот придёт, когда гром грянет. А пока ему море по колено.
Пелагея махнула рукой. Ей сейчас было не до Горяиновых.
Месяц тянулся как резина.
Пелагея делала дела: кормила детей, стирала, ходила на базар, спорила с мясником, ругала Анфису за лень. Жила как во сне, на автомате. Горе запрятала глубоко, под самую душу, и завалила камнями.
— Ты бы поплакала, — советовала Копна. — Легче бы стало.
— Не могу, — отвечала Пелагея. — Слёз нет. Высохли.
— Придут. Придут ещё.
В октябре пришла весть: польский король Владислав IV объявил войну. Войска шли на Смоленск.
— Ну вот, — сказала Пелагея. — Дождались.
Она взяла детей, Анфису, Копну — и ушла в дом. Заперла дверь на засов.
Война пришла в город.
Война, которую Илья не увидит.
Глава 7. Первый снег
Октябрь выдался ранним.
Снег повалил неожиданно — ещё вчера было серо и сыро, а сегодня утром Пелагея открыла ставни и замерла. Белый саван лежал на крышах, на заборе, на старой яблоне во дворе. Тихо. Звонко. Снегири сидели на ветках как капли крови.
— Господи, — прошептала она. — Ни к добру это.
— К чему? — спросил Матвей, подбегая к окну.
— К беде. Рано снег — долгая зима. А долгая зима — голод.
Матвей отвернулся. В свои двенадцать он стал молчаливым и злым — отцовская смерть выжгла из него детство. Пелагея видела это, но не знала, чем помочь. Словами сына не проймёшь.
— Оденусь, схожу за хлебом, — сказал он и вышел, хлопнув дверью.
— Не хлопай! — крикнула Пелагея вслед, но дверь уже хлопнула второй раз.
Анфиса сидела у печки, перебирала крупу. Руки у неё были красные, опухшие — не привыкла к такой работе. Но не жаловалась. После того как Пелагея пригрозила выгнать вон, если будет лениться, девка притихла и втянулась.
— Тётушка, — позвала она робко. — А правда, что поляки уже близко?
— Близко, — сказала Пелагея, закрывая ставни. — Вчера бабы с базара говорили — под Вязьмой их видели.
— А Смоленск устоит?
Пелагея помолчала, глядя на угасающие угли в печи.
— Город устоит. Господь не даст. — Она перекрестилась. — А мы — поможем.
Глава 8. Воевода
Михаил Борисович Шеин был человеком тяжёлым и нелюдимым. Смоленские мужики его не жаловали — слишком суров, слишком скуп на слово. Но воевать умел. Это знали все.
Когда поляки подошли к городу, Шеин собрал народ на площади у собора.
— Православные! — крикнул он с крыльца. — Враг у ворот. Будем стоять или сдадимся?
— Стоять! — заорали мужики.
— Стоять! — подхватили бабы.
— Стоять! — пискнули дети, которым было непонятно, но страшно.
Шеин поднял руку, и толпа смолкла.
— Тогда слушайте приказ. Мужчинам — на стены. Женщинам — в лазареты и на кухню. Всем, кто умеет держать оружие, — записываться в ополчение. Кто не умеет — учиться, пока есть время. И помните: Смоленск — ключ к Москве. Сдадим город — откроем дорогу врагу. Не дадим — спасём Россию.
В толпе зашептались.
Пелагея стояла в третьем ряду, слушала и думала о своём.
«Илья бы сейчас стоял здесь, рядом с воеводой. Или на стене. Или в разведке. А он в земле. За Вязьмой, в сырой земле».
Она сжала кулаки, разжала.
— Господи, — прошептала одними губами. — Не дай мне сломаться.
Глава 9. Горе
Григорий Горяинов появился в городе через неделю после объявления войны.
Пелагея встретила его на базаре — он выходил из кабака, пьяный, злой, с безумными глазами. Шапка набекрень, кафтан расстёгнут, сабля волочится по земле.
— Господи, — сказала Пелагея, крестясь. — Горе ты горемычное.
Горяинов остановился, посмотрел на неё мутным взглядом. Узнал не сразу.
— А, Козлиха, — промычал он. — Муженёк твой… как его… погиб?
— Погиб, — сухо сказала Пелагея. — А ты всё пьёшь?
— А что мне ещё делать? — Горяинов развёл руками, чуть не упал. — Воевать не дают. Разжаловали. Сижу без дела, как пёс на цепи.
— Дадут и тебе воевать, — сказала Пелагея. — Не сомневайся.
— Откуда знаешь?
— Потому что война всех прибирает. И героев, и пьяниц. И умных, и дураков.
Горяинов усмехнулся, показал жёлтые зубы.
— Остра ты, баба. Илья говорил — язык как бритва.
— Илья много чего говорил. Только ты его не слушал.
Пелагея развернулась и пошла прочь, а Горяинов остался стоять на базарной площади, глядя ей вслед.
— Козлиха, — сказал он тихо. — Пелагея, мать твою…
И побрёл обратно в кабак.
Но через два дня Горяинов пришёл к ней сам.
Трезвый. Бритый. В чистом кафтане.
Пелагея открыла дверь и опешила.
— Ты?
— Я, — сказал он. — Прости, Пелагея Семёновна. Дурак был. Можно войти?
Она посторонилась.
Горяинов вошёл, перекрестился на образа, сел на лавку. Анфиса, сидевшая в углу, вылупила глаза, но смолчала.
— Зачем пришёл? — спросила Пелагея, закрывая дверь.
— Воевать, — сказал Горяинов. — Шеин назначил меня командовать батареей у Молоховских ворот.
— Так бы сразу и сказал.
— Не умею я сразу. — Он помолчал. — Ты, Пелагея… если что… если трудно будет… ты скажи. Я помогу.
— Чем поможешь?
— Не знаю. Но попробую.
Пелагея посмотрела на него долгим взглядом. Смерила с головы до ног.
— Ладно, — сказала. — Приходи, если что. Только без пьянства. У меня дети.
— Договорились, — сказал Горяинов.
Встал, поклонился — по-военному, с достоинством — и вышел.
Анфиса выдохнула:
— Ух, страшный какой!
— Страшный, — согласилась Пелагея. — Но нужный.
Глава 10. Лазарет
В ноябре поляки начали обстрел.
Сначала редко, по одному ядру — пристреливались. Потом чаще. Потом каждый день, с утра до вечера.
Смоленск задымил, застонал. Рушились дома, горели церкви, умирали люди.
Пелагея записалась в лазарет при Молоховской церкви.
— Я не лечить, — сказала она Копне. — Раненых перевязывать, полы мыть, еду разносить. Не брезгливая.
— А кто тебя учить будет? — спросила Копна.
— Ты.
Старуха усмехнулась.
— И то верно. Пойдём.
В лазарете было тесно, темно и пахло кровью так, что у Пелагеи закружилась голова.
— Привыкнешь, — сказала Копна, подводя её к койке. — Смотри. Это Пахом, ему ногу оторвало. Перевязывать надо так…
Она показала. Пелагея смотрела, не отрываясь, запоминала.
Потом Копна подозвала её к другому раненому — с пробитой грудью.
— А этот, — сказала она тихо, — не жилец. Но умирать будет долго и тяжело. Ты будь рядом. Говори с ним. Держи за руку. Это главное.
— Какое главное? — не поняла Пелагея.
— Не дать человеку умереть одному, — сказала Копна. — Страх уходит, когда есть кому руку пожать.
Пелагея подошла к раненому. Солдат был молодой, с бородкой, бледный, как полотно.
— Как тебя звать? — спросила она.
— Игнатий, — прошептал он.
— Не умирай, Игнатий, — сказала Пелагея, беря его за руку. — У нас каша сегодня. С мясом. Поправишься — поешь.
— Каша… — прошептал Игнатий. — С мясом…
Он закрыл глаза и заснул.
Копна тронула Пелагею за плечо:
— Молодец, Козлиха. Ты поняла.
Пелагея ничего не ответила. Она смотрела на солдата и вспоминала Илью.
Ему тоже кто-то держал руку, когда он умирал. Надеялась, что держал. Незнакомый, чужой человек.
— Господи, — прошептала она. — Прими Илью в Царствии Твоём. И этого прими, если время пришло. Но лучше не сейчас. Лучше попозже.
Игнатий открыл глаза — и улыбнулся.
Глава 11. Первая бом.бард.ировка
Декабрь
В ту ночь Пелагея не спала.
Сначала было тихо. Потом где-то далеко ахнуло — глухо, словно под землёй. Потом ещё. И ещё.
— Начинается, — сказала Копна, сидя на лавке у печки. — Дождались.
Дети спали на полатях — Ванька прижимался к Матвею, тот обнимал его за плечи. Оба живы, оба целы, но в глазах старшего уже была война.
— Ложись, мать, — сказала Копна. — Утром силы нужны.
— Не усну, — ответила Пелагея.
— А ты попробуй.
Она легла, закрыла глаза, но сон не шёл. В ушах гудело, в груди ныло, мысли путались.
«Илья. Илья бы сейчас встал, надел доспех, взял пищаль. Пошёл на стену. А я осталась бы ждать. Как всегда. Ждать и молиться».
Она повернулась на другой бок. В окно бил далёкий отсвет пожара.
— Господи, — прошептала Пелагея. — Спаси город.
За стеной, у Молоховских ворот, заговорили пушки.
Продолжение следует
#Смоленск#Лазарет #Пелагея #Женское
