Пролог
Смоленск, XVII век. Двор Пелагеи Козловой.
Старуха сидела на завалинке, грела косточки под майским солнцем.
Ноги уже не ходили — только от крыльца до колодца и обратно. Но глаза смотрели зорко. Внуки бегали по двору, шумели, дрались за ложку. Младшая, Поля, прижалась к боку, тёплая, как печка.
— Бабушка, а правда, что ты воевала?
— Не воевала, дитятко. Я стирала.
— А дядя Гриша говорит — воевала.
— Дядя Гриша был дурак. — Пелагея погладила внучку по голове. — И помер. Царство ему небесное.
— А дедушка Илья?
— Дедушка Илья тоже помер. Я всех пережила.
Поля притихла. Гладила бабушкину руку — страшную руку, с кривыми пальцами, со старыми шрамами.
— Бабушка, а тебе не страшно было?
Пелагея посмотрела на запад, туда, где за лесом и полями лежал когда-то Смоленск. Его отбили у поляков через двадцать лет после той осады. Она уже не ходила туда — далеко.
— Страшно, — сказала она. — Всё время страшно. Но нельзя было показывать. Ты поняла?
— Поняла, — кивнула Поля. И добавила, как взрослая: — Бабушка, а ты самая сильная.
Пелагея усмехнулась.
— Сильная, — согласилась она. — А дура. Рази сила без дурости бывает?
Она помолчала, глядя в небо. Потом сказала тихо, так, что внучка едва расслышала:
— Эх, Горе. Горе ты моё горькое.
И замолчала.
Тридцать лет прошло. А он всё стоял перед глазами — пьяный, злой, с седыми висками. Её вторая война. Её вторая любовь.
Книга первая. Мир
Смоленск. До осады — три месяца.
Глава 1. Портки
Пелагея стирала.
Руки красные, вода холодная, носки въелись — не отодрать. Корыто стояло в тени, под старой яблоней, и Пелагея благословляла эту яблоню каждый раз, когда солнце лезло в зенит. Без неё бы сгорела.
— Тётушка, а тётушка! — Анфиса выбежала из избы, растрёпанная, щекастая, с веснушками через всё лицо. — Там… там пришёл!
— Кто пришёл? — не поднимая головы.
— Мужчина! С бородой!
— Анфиса, все мужики с бородой. Ты бы уточнила.
Девка топнула ногой:
— Ну, Пелагея Семёновна! Ну, хороший! Сабля у него, и кафтан… кафтан шитый!
Пелагея отжала портки, бросила в чистое корыто. Вытерла руки о подол.
— Веди.
Гость оказался гонцом из Москвы. Молодой, правда, с бородой — и с саблей, и с кафтаном шитым. Только вид какой-то потерянный, не при деле.
— Госпожа Козлова? — спросил, поклонившись.
— Пелагея я. Чего надо?
— Грамота вам, государыня, от мужа вашего, стрелецкого головы Ильи Козлова.
Пелагея взяла грамоту. Пальцы не дрожали — отвыкли дрожать. Развернула. Читала медленно, шевеля губами.
Гонец стоял, переминался. Анфиса заглядывала через плечо, но Пелагея отпихнула локтем.
«Жена моя Пелагея. Здравствуй и детей береги. У нас на юге неспокойно. Поляки шалят, ходят слухи, что король собирает войско. Мы стоим на границе, ждём указа. Я жив, слава те Господи. Кормят плохо, но мы не ропщем. Кланяйся Копне, пусть молится. Анфисе — не будь дурой, выходи замуж. Детям — Матвею и Ваньке — поцелуй от отца. Возвернусь скоро, как только всё устаканится. Твой Илья.»
— Чего пишет? — не выдержала Анфиса.
— Пишет, что ты дура, — буркнула Пелагея, складывая грамоту за пазуху. — И велит замуж идти.
— Ой, тётушка!
— Не ой. Дело говорит.
Гонец кашлянул:
— Мне, государыня, велено ответ взять.
— Какой ответ? — Пелагея глянула на него. — Скажи: живы, здоровы, ждём. Жить будем.
Гонец поклонился и ушёл. Анфиса проводила его долгим взглядом.
— Хорош, — сказала мечтательно.
— Отродясь хороших не было, — ответила Пелагея. — Пойди лучше бельё развесь.
Глава 2. Копна
Монастырь стоял на краю города, у самой стены. Небогатый, незнаменитый, с облупленными куполами и покосившейся колокольней. Копну Пелагея нашла на огороде — та полола грядки, подоткнув подол, в старой рясе, вся в земле.
— Мать Копна, — позвала Пелагея.
— Ась? — старуха подняла голову. Лицо морщинистое, как печёное яблоко, глаза чёрные, быстрые. — Ты, Козлиха?
— Я. Письмо от Ильи.
— Иди в келью, — велела Копна, вытирая руки о рясу. — Не при людях.
В келье было тесно, темно, пахло травами и сухарями. Копна зажгла лампаду, села на лавку, подвинула Пелагее другую.
— Давай.
Пелагея пересказала письмо. Копна слушала молча, теребила край рясы.
— Глупый мужик, — сказала наконец. — «Возвернусь». А кто его ждёт? Поляки, ироды.
— Не каркай, мать.
— Я не каркаю. Я знаю. Степь гудит, батюшка, а я травница, я землю слушаю. Будет война.
— Когда?
— К зиме. Или раньше.
Пелагея помолчала. Потом сказала тихо:
— Илья на границе. Если начнут — он первый.
— Он стрелецкий голова. Не мальчик. — Копна глянула на неё. — Ты боишься?
— Боюсь. А кто не боится?
— Дураки не боятся. И покойники.
Они помолчали.
— Помолись за него, мать Копна, — попросила Пелагея.
— А то не молюсь? — буркнула старуха. — Каждый день молюсь. И за него, и за тебя, и за девку твою дурную, и за детей. И за поляков молюсь. Они тоже Божьи твари, хоть и сволочи.
Пелагея не ответила. Поклонилась, поцеловала Копне руку и ушла.
На пороге обернулась:
— А правда, что земля гудит?
— Правда, — сказала Копна. — Ступай, Козлиха. Живи, пока живётся.
Глава 3. Суженый
Анфиса была хороша собой, когда не дулась и не капризничала. А дулась она часто — мать умерла рано, отец, кузнец Мальцев, пил горькую, и девка росла сама по себе, как трава у дороги.
— Замуж тебе надо, — сказала Пелагея за ужином.
— За кого? — Анфиса отодвинула миску с кашей. — Вокруг одни калеки.
— Вокруг стрельцы. Здоровые мужики.
— Стрельцы грубые. Руки в мозолях, матерятся.
— А ты, небось, принца ждёшь? — усмехнулся Матвей — старший сын Пелагеи, парень лет двенадцати, ехидный, как отец.
— Цыц, — одёрнула мать. — Женихов будем смотреть. Завтра с утра.
— Куда?
— К Мясницким воротам. Там воевода рекрутов смотрит. Увидим, кто из людей холостой.
Анфиса вздохнула, но спорить не стала.
На смотр собралась половина Смоленска. Мужики в новых кафтанах, бабы в платках, дети на заборе. Посреди площади — стол под гербом, за столом — воевода Шеин с дьяками и головами стрелецкими.
Пелагея толкнулась вперёд, протискивая локтями.
— Пусти, православные. Девицу смотрю!
— Ишь ты, какая прыткая, — хмыкнул какой-то мужик, но посторонился.
Анфиса шла следом, красная от стыда.
— Тётушка, уйдём, а?
— Стой. И гляди.
Рекрутов выводили по одному. Пелагея оглядывала каждого — рост, плечи, сабля как держит, глаза куда смотрят.
— Этот староват. Этот кривой. Этот в носу ковыряет…
— Тётушка!
— Молчи. Гляди.
И тут вышел он.
Молодой, высокий, плечистый. Волосы русые, нестриженые, падают на глаза. В руке — пищаль не по чину, как у бывалого. Но кафтан драный, а на ногах — лапти.
— Звать как? — спросил дьяк.
— Данила. А прозвища нет.
— Кто таков?
— Беглый, — сказал парень прямо. — От боярина сбежал. Холопом был. Теперь в стрельцы записаться хочу. Государь велел беглых прощать, коли война.
Дьяк зашуршал бумагами.
— Без прозвища нельзя. Как запишем?
— Безродный, — сказал парень. — Я и есть безродный.
Пелагея толкнула Анфису локтем:
— Гляди.
Анфиса глядела. И не могла оторваться.
Данила Безродный перехватил её взгляд — через всю площадь. Усмехнулся. Отвернулся.
— Хорош, — прошептала Анфиса.
— Беглый холоп? — усмехнулась Пелагея.
— Ничего. Зато красивый.
— Глупая ты, девка. Глупая, — вздохнула Пелагея. — Ин ладно. Будем посмотреть.
Анфиса не ответила. Она уже смотрела.
Продолжение следует.
📢 ПОДПИШИТЕСЬ — впереди ещё много забытых битв, тихих героев и историй, которые обязаны жить.
#СмоленскаяТвердыня 🏰
#ПелагеяКозлова 🙌
#КровавыйОбоз 🩸
#СмоленскоеСидение
#ЖенскоеЛицо
#ЗабытаяИстория
#ИсторическийРоман
Любая поддержка — это лучик света в тёмной комнате истории. Спасибо, что вы со мной. Обнимаю 🤗🔥
