Звонок в семь утра в субботу. На экране — «Нина Петровна». Я ещё лежала с закрытыми глазами и считала, дотяну ли до отпуска без больничного. Если свекровь звонит до восьми — значит, у неё уже всё решено, а мне остаётся согласиться.
— Лен, не спишь? Я списочек набросала, диктую. Записывай.
— Нина Петровна, я ещё даже…
— Семьдесят мне через две недели. Юбилей. Сергей сказал, у вас квартира посвободнее, моя однушка двадцать человек не вместит. Так что собираемся у вас. Я уже всем разослала.
Я села. Сергей на кухне гремел чайником. Двадцать человек. Наша двушка. Сорок два квадрата.
— Нина Петровна, а со мной это обсудить надо было?
— Лен, ну что ты как маленькая. Это мой юбилей. Естественно, накрываешь ты. Я уже не в том возрасте, чтоб у плиты стоять. Список блюд тоже скину. И салатницу мою хрустальную доставай, я её тебе пять лет назад подарила — пусть наконец пригодится.
Положила трубку. Я сидела и слушала, как Сергей насыпает в кружку растворимый кофе. Чайник свистел.
— Серёж.
Он обернулся от плиты. Сорок девять лет, седина у висков, та же виноватая улыбка, с которой он встречал меня двадцать три года назад.
— Мать звонила?
— Звонила. Сказала, ты согласовал юбилей у нас.
— Лен, ну а где ещё? У неё однушка, у Ольги ремонт, у Витьки собака.
— У нас двушка. Куда я двадцать человек посажу?
Он пожал плечами и отвернулся.
— Ну как-нибудь. Раздвинем стол. Стулья у соседей займём. Матери семьдесят, не каждый день такое.
— А готовить?
— Так ты же готовишь хорошо. Что тебе, в первый раз?
Я смотрела ему в спину и ждала: вот сейчас он скажет, что возьмёт отгул. Что половину закупит сам. Он размешал кофе, отхлебнул, поморщился — горячо. И ушёл курить на балкон.
Двадцать человек. Я считала в уме: оливье — кастрюля. Селёдка под шубой — ещё одна. Холодец — Нина Петровна требует только домашний, не магазинный. Мясо запечь — кусок килограмма на четыре. Курица. Нарезки. Хлеб. Торт «Наполеон» — обязательно домашний, потому что «магазинные — это пластмасса». Спиртное на двадцать человек. Цветы — намекала, что меньше двадцати одной белой розы «несерьёзно».
Я взяла листок и начала писать.
К вечеру вышло на двух страницах. Я открыла приложение банка. Зарплата у меня пятьдесят шесть тысяч — администратор в стоматологии, ничего героического. У Сергея — семьдесят, мастер на производстве. Двадцать две тысячи каждый месяц уходят на потребительский кредит. Мы брали его восемь лет назад, когда Сергею оперировали грыжу. Двести тысяч под двадцать два процента. Осталось доплатить около ста.
Я посчитала юбилей. Продукты — минимум пятнадцать тысяч. Спиртное на двадцать человек — двенадцать. Торт самой испечь — мука, масло, сливки, яйца — две. Двадцать одна белая роза — три с половиной. Скатерть, салфетки, одноразовые тарелки, потому что двадцати комплектов посуды у меня нет, — ещё пара тысяч.
Тридцать пять. Тридцать пять тысяч из семейного бюджета на праздник человека, который за двадцать три года ни разу не спросил, как у меня на работе.
Я сидела и вспоминала.
Восемь лет назад. Мы только переехали в эту двушку, ипотека на пятнадцать лет. Сергею поставили грыжу — врач сказал, операция, иначе через год не сможет ходить. Платная — сто двадцать тысяч, плюс реабилитация, плюс корсет, плюс лекарства, плюс физиотерапия. Бесплатно — очередь полгода, а он уже еле передвигался.
Я поехала к Нине Петровне. У неё после смерти свёкра остались деньги — он работал в геологии, копил всю жизнь. Сергей сам говорил: «У матери лежит, она копила нам на чёрный день». Я приехала, села на её кухне. Она налила мне чаю, поставила вазочку с печеньем.
— Лен, я тебя понимаю. Серёженьке, конечно, надо делать. Но эти деньги — на похороны. Я их трогать не могу. А вдруг я завтра помру, кто меня хоронить будет?
— Нина Петровна, вам шестьдесят два. Вы здоровее меня.
— Лен, не накликай. И вообще, у вас кредитная история хорошая. Возьмите кредит. Сейчас банки дают легко. А я вам потом помогу, чем смогу. Огурчиками, вареньем.
Я тогда вышла от неё, села в маршрутку и проплакала всю дорогу. Не от обиды. От ясности. Я поняла, что этих «отложенных» денег мы никогда не увидим — ни на операцию, ни на свадьбу детей, ни на что. Они существуют, чтобы существовать. Чтобы свекровь могла говорить: «у меня отложено».
Мы взяли кредит. Платим до сих пор.
Я закрыла приложение. Сергей зашёл на кухню за второй кружкой.
— Серёж, садись.
Он сел. Я положила перед ним листок.
— Юбилей. Тридцать пять тысяч. У нас отложено на отпуск тридцать. Не хватает пяти, а отпуска не будет.
Он водил пальцем по краю кружки.
— Я не отказываюсь помогать твоей матери. Скажу прямо: сделаю оливье, селёдку под шубой и нарезки. Это три блюда и целая суббота. Остальное — холодец, мясо, курицу, торт — пусть готовит сама или Ольга. Скатерть, цветы, спиртное — вы с ней сами. Я не складываю отпуск ради одного вечера.
Он посмотрел на меня так, будто я заговорила на чужом языке.
— Лен, она же мать.
— Она твоя мать. Я её невестка, а не прислуга. И между прочим, у меня в клинике аврал, мы сдаём отчётность, я в субботу полдня на работе.
— Я ей так сказать не могу.
— Тогда я сама.
Сергей встал и ушёл на балкон. Минут двадцать там разговаривал — приглушённо, оправдывающимся тоном. Вернулся.
— Мать сказала, что ты её ненавидишь. И ждёшь её смерти.
— Так и сказала?
— Так и сказала. И что если ты не сделаешь нормально юбилей, она с нами больше не общается.
Я допила остывший кофе.
— Передай: три блюда. Это моё последнее слово.
Две недели свекровь звонила раз пять, начинала издалека: то про погоду, то про соседку, у которой невестка «золото». Я молчала. Сергей ходил по дому надутый. Ольга наотрез отказалась брать на себя что-либо, кроме «прийти и поздравить». Витька, младший брат Сергея, сказал, что он «не по этой части».
В итоге Нина Петровна объявила, что сама приготовит холодец и купит торт в кондитерской — «раз невестка ленивая». Мясо и курицу — Ольга, «куплю готовое в кулинарии». Спиртное — Сергей, из своих.
Список гостей сократился сам собой. Кто-то «заболел», кто-то «не смог». За два дня до даты осталось двенадцать человек. Потом восемь.
В пятницу вечером Нина Петровна сообщила, что приедет с утра «руководить».
Суббота. Встала в шесть. К девяти на столе — оливье, шуба и три тарелки нарезок: мясная, сырная, овощная. Расставила приборы на восемь — взяла с запасом.
Свекровь приехала в десять. С тортом и судком холодца. Зашла, оглядела стол, поставила хрустальную салатницу на середину.
— А где мясо? Курица?
— Ольга везёт.
— Почему так пусто? Хлеба нарежь побольше. И сервиз доставай, я тебе его на свадьбу дарила.
— Сервиза нет, Нина Петровна. Тарелки уже расставлены.
Она поджала губы и пошла переодеваться. К двенадцати начали подходить гости. Ольга приехала с пустыми руками.
— А мясо? — спросила свекровь.
— Ой, мам, я закрутилась, не успела заехать в кулинарию. Думала, у Лены и так всего полно.
Нина Петровна посмотрела на меня. Я пожала плечами и пошла резать хлеб.
Стол вышел скромный. Оливье, шуба, нарезки, холодец, торт. Восемь человек уселись, налили, начали поздравлять. Тётя Зина, двоюродная сестра свекрови, оглядела стол и громко спросила:
— Нин, а это всё? Я думала, ты юбилей справляешь, а это посиделки какие-то.
Нина Петровна побагровела.
— Это невестка моя. Не захотела готовить. Сказала, ей лень.
Все посмотрели на меня. Я положила вилку.
— Я работаю шесть дней в неделю. У нас с Сергеем кредит за его операцию, который Нина Петровна отказалась оплатить, хотя деньги у неё были. Я приготовила три блюда из своего кармана, потому что юбилей был назначен без моего согласия. Остальное должна была сделать именинница и её дочь.
За столом стало тихо. Ольга залилась краской и уткнулась в тарелку. Сергей смотрел в скатерть. Витька хохотнул:
— А чё, по-честному.
Тётя Зина переглянулась с соседкой и потянулась за оливье.
— Ну, у каждого своя правда. Лен, оливье у тебя вкусный. А холодец, Нин, ты пересолила.
Нина Петровна молча резала торт.
Гости разошлись к семи. Свекровь осталась — сказала, голова кружится, домой не дойдёт. Я постелила ей на диване, ушла на кухню. Сергей помогал — впервые за двадцать три года стоял рядом с тазиком и вытирал тарелки полотенцем.
— Лен. Ты жёстко с матерью.
— Не жёстко. По правде.
Он молчал минут пять.
— Она мне сегодня по дороге сказала, что у неё на счёте триста двадцать тысяч лежит. На похороны. Я в первый раз услышал сумму.
Я выронила полотенце.
— Триста двадцать?
— Да.
Операция Сергея стоила сто двадцать. Я молчала. Сергей тоже молчал. В комнате за стеной похрапывала Нина Петровна.
Утром свекровь поднялась, попила чаю, оделась.
— Лен, помоги застегнуть пальто, плечо разболелось.
Я застегнула пуговицы. Свекровь полезла в сумку, достала хрустальную салатницу, завёрнутую в полотенце.
— Заберу. У тебя она зря стоит. У меня место есть.
— Забирайте, Нина Петровна.
Она вышла. Я закрыла за ней дверь.
В понедельник возвращалась с работы — в подъезде соседка с пятого, Галина Анатольевна. Тащила сумку с продуктами, остановила у лифта.
— Лен, ты что свекрови устроила? Она мне вчера всё рассказала, приезжала за солью.
— А что я устроила?
— Ну как же. Юбилей человеку испортила. Сидела, говорит, перед гостями опозоренная. Зина теперь на весь город разнесёт. Лен, ну подумай — мать же. Тебе самой шестьдесят пять будет, тебе твоя невестка так же отплатит. Что посеешь.
Я нажала кнопку лифта.
— Галина Анатольевна, а вам она сказала, что у неё триста двадцать тысяч на счету, а мы за её сына восемь лет кредит выплачиваем? Под двадцать два процента?
— Какой кредит?
— За операцию.
— Ой, Лен, это ваши семейные дела. Я не лезу. Но всё равно — мать есть мать. Уважение должно быть.
Лифт открылся. Я зашла, нажала свой этаж. Знала, что Галина Анатольевна сейчас поднимется к себе, позвонит ещё двум соседкам и перескажет со своими комментариями. И половина подъезда будет считать меня стервой. Пусть считает.
Через три недели Нина Петровна позвонила сама. Голос тихий, виноватый.
— Лен, я в магазине упала. Колено подвернула. Не могу с дивана нормально встать. Может, заедешь, в аптеку сходишь?
Я смотрела на холодильник, где висел магнит — пальма, мы купили его, когда последний раз ездили на море. Двенадцать лет назад.
— Нина Петровна, я с работы только в восемь. Сергею позвоните, он раньше освобождается.
— Сергей сказал, у него совещание. Лен, ну ты же ближе.
— Я ближе только по карте. У меня клиника до восьми, я с утра на ногах. Закажите доставку из аптеки, привозят за час.
— Лен, неудобно одной. Хоть бы посидела со мной.
Я помолчала.
— Приеду в субботу. На два часа. Привезу продукты, поменяю бельё. Это всё, что могу.
— А Серёжа?
— Это вы с Сергеем сами.
Положила трубку.
В субботу приехала, привезла кефир, хлеб, куриный бульон в пакетах, обезболивающий гель. Поменяла бельё, помыла посуду. Свекровь лежала и смотрела телевизор. Когда уходила, она сказала в спину:
— Лен. Я хрустальную салатницу твою разбила. Локтем зацепила. Завтра новую куплю, привезу.
Я обернулась.
— Не надо новую, Нина Петровна. Она и старая была не моя.
Сергей в тот вечер вернулся поздно. Сел на кухне, налил чаю.
— Лен. Я с матерью поговорил. Про деньги. Она сказала, отдаст нам сто двадцать тысяч. В счёт операции.
— Серёж, по кредиту осталось почти столько же.
— Я знаю. Она говорит — сколько была операция, столько и отдаст. Остальное — наше дело, мы сами согласились брать.
Я отхлебнула чай.
— Хорошо. Возьмём.
Сидели молча. За окном моросило, в форточку тянуло сыростью. Сергей вдруг положил руку поверх моей.
— Я двадцать три года был не на твоей стороне. Только сейчас понял.
Я не ответила. Я не знала, насколько хватит этого нового понимания. Может, до следующего звонка в семь утра. А может, и нет.
Допила чай, встала к раковине. На подоконнике стояла пустая стеклянная банка из-под огурцов — свекровь привозила на прошлой неделе, «своих, домашних». Я взяла её и поставила в пакет для мусора.
Скажите, а вы бы простили — за чай с печеньем восемь лет назад?
Подписывайтесь, комментируйте 👇, ставьте лайки 👍