Во вторник в час дня я стояла в очереди в «Пятёрочке» на Фучика и пыталась оплатить йогурт за 68 рублей. Карта не прошла. Терминал пискнул, кассирша молча протянула обратно. Я приложила ещё раз. Не прошла.
За мной стояла женщина с двумя пакетами и ребёнком, и ребёнок канючил про шоколадку.
- Наличкой есть? - спросила кассирша.
Наличкой не было.
Я достала телефон, открыла приложение Сбера, чтобы посмотреть остаток, и увидела цифру, которой не могло быть. Не могло. Вчера вечером Андрей сказал, что закинул на семейный счёт тридцатку на продукты до аванса. Я сама видела, как он сидел с телефоном на диване и печатал. Я ещё спросила: «Скинул?» Он сказал: «Ага».
На счету было четыре тысячи двести.
Я моргнула. Обновила. То же самое.
- Женщина, ну что вы там, - сзади вздохнули.
Я отложила йогурт, сказала «извините» и вышла. На улице моросило, ноябрь, асфальт в мокрых листьях. Я села в машину, наш Solaris 2018-го, у которого третий месяц скрипит задняя подвеска, и открыла историю переводов.
Тридцатки не было.
Вчера вечером не было вообще ничего.
Я сидела с телефоном в руках и смотрела на этот экран минуты три. Дворники я не включала, по лобовому расплывались огни встречки. Потом я открыла свой банк ещё раз, прокрутила вниз, до октября, до сентября. Тридцатки нам не приходило ни разу за полгода.
Он её не закидывал. Никогда.
---
Я не помню, как доехала до работы. Помню, что на парковке долго сидела, не глуша двигатель, пока не позвонила Марина Петровна из бухгалтерии и не спросила, где я. Я сказала, что у Вари температура. Соврала в первый раз за четыре года.
Я поехала домой.
По дороге я думала не про деньги. Я думала про пальто.
В субботу я была в «Глории Джинс» в ТЦ «Мега», мерила бежевое пальто за двенадцать тысяч. Оно сидело хорошо, по фигуре, воротник-стойка. Я постояла перед зеркалом минуту, посмотрела на ценник и повесила обратно. Своё, прошлогоднее, ещё нормальное. Доношу.
В ноябре я записалась к стоматологу и отменила. Лечить нужно было ещё один зуб, тысяч на восемь. Я сказала себе: «После Нового года, сейчас Варе куртку брать».
Варе на день рождения, седьмой, в сентябре, она попросила велосипед. Красный, с корзинкой, она видела у девочки во дворе. Мы подарили ей конструктор LEGO за две с половиной и сказали: «Велик - летом, обещаем». Она кивнула, обняла конструктор и пошла в комнату. Андрей сказал мне потом на кухне: «Ну не тянем мы сейчас велик, Оль, ты же видишь».
И каждую субботу мы ездили к свекрови, к Галине Ивановне, в её двушку в посёлке Володарского, сорок километров по трассе. Я везла ей пакет: творог из «Ашана», курицу, оливковое масло, иногда рыбу. Галина Ивановна встречала на пороге в халате, брала пакет, говорила «ой, Оленька, ну зачем ты», и несла на кухню. Там она ставила чайник и рассказывала, как живёт на одних макаронах, как пенсия восемнадцать тысяч, как за свет пришло четыре шестьсот, как колготки последние порвала в октябре и ходит в старых.
Андрей в это время сидел в комнате с отцовским телевизором и смотрел хоккей.
Мы уезжали вечером. В машине Андрей говорил: «Надо бы ей что-то подкинуть, мать же». Я говорила: «Давай с аванса тысячи три». Он кивал. Кивал.
---
Я приехала домой в два с чем-то. Бросила сумку в прихожей, не разуваясь прошла на кухню, села на табуретку и снова открыла телефон.
Его приложение Т-Банка было у меня в руках уже три года. Он сам настроил, когда у него болел палец и неудобно было тыкать, сказал: «Оль, зайди оплати коммуналку». С тех пор я туда не заходила. Ни разу. Мне не приходило в голову.
Сейчас я зашла.
Переводы. Получатель «ГАЛИНА ИВАНОВНА К.». Регулярно. Двадцатого числа каждого месяца. Иногда пятнадцатого.
Сорок тысяч.
Сорок.
Я пролистала назад. Октябрь - сорок. Сентябрь - сорок. Август - тридцать пять. Июль - сорок. Март - сорок пять, «ко дню рождения». Февраль - двадцать пять, «подлечиться». Я листала и листала, и экран уходил всё ниже, в лето прошлого года, в позапрошлый, в две тысячи двадцать второй.
Первый перевод был в марте двадцать второго. Пятнадцать тысяч.
Я посчитала на калькуляторе. Считала медленно, два раза. Получилось восемьсот девяносто тысяч с копейками.
Почти миллион.
Я сидела на кухне, на своей табуретке, на которой сижу каждое утро с кофе, и смотрела на эту цифру. Не плакала. Мне не было грустно. Мне было пусто, как будто внутри кто-то выключил свет и вышел.
Я встала, налила воды из чайника, не замечая, что он не кипячёный, выпила. Поставила кружку. Та самая кружка с трещиной по ободу, которую я не выбрасываю, потому что из неё пил папа, когда приезжал в гости последний раз, за два месяца до инсульта.
Я посмотрела на эту трещину и вдруг очень отчётливо поняла одну вещь.
---
Дело было не в деньгах.
То есть в деньгах тоже. Восемьсот девяносто тысяч - это Варин велосипед, и мой зуб, и пальто, и ремонт в ванной, где третий год отваливается плитка над раковиной. Это отпуск в Турции, который Андрей каждый апрель вычёркивал из списка словами «не потянем, Оль, давай на дачу к моим».
Но дело было не в этом.
Триста шесть вторников он садился напротив меня за этот стол, ел гречку с котлетой, говорил «денег впритык» и нажимал «перевести». Сумма уходила не нам. Триста шесть раз. Я пересчитывала, урезала, откладывала от премии, не покупала себе новые кроссовки, второй год ходила в прошлогодней куртке, считала в «Пятёрочке» по акциям - а он нажимал «перевести», и сумма уходила не нам.
Меня не обокрали. Меня вычеркнули.
Я думала, мы команда. В браке двое против мира, так говорят. Тринадцать лет я жила с этой мыслью, как с мебелью: не замечаешь, пока стоит. А оказалось, нас всегда было трое. Он, я и его мама. И в этой тройке я была не первой.
И даже не второй.
Я сидела на кухне и думала: если бы он мне сказал. Просто сказал: «Оль, мама одна, давай помогать, по десять тысяч в месяц». Я бы согласилась. Я бы сама возила ей эти десять. Я бы считала наши копейки и не злилась, потому что это была бы общая история. Наша.
Но он не сказал. Три с половиной года не сказал.
Значит, дело было не в маме.
Дело было в том, что он не считал меня тем человеком, с которым это обсуждают.
---
Андрей пришёл в семь двадцать. Я слышала, как он открывает дверь, снимает ботинки, моет руки в ванной, идёт на кухню. Я чистила картошку. Сидела на табуретке с миской на коленях, в старых тренировочных штанах, и чистила картошку.
- Привет, - сказал он. - Что у нас на ужин?
- Картошка, - сказала я.
Он сел за стол, посмотрел в телефон, хмыкнул на что-то.
Я чистила дальше.
- Андрей, - сказала я, не поднимая головы. - Сколько ты переводишь маме?
Он замер. Я не видела, но услышала. Воздух в кухне стал другой.
- В смысле?
- Сколько ты переводишь маме в месяц.
- Оль, ты чего.
- Я зашла в твой Т-Банк. Сегодня в «Пятёрочке» карта не прошла, я полезла проверить баланс, зашла не в то приложение. Увидела. Сколько ты переводишь маме?
Долгая пауза. Я слышала, как он выдохнул.
- Ну, - сказал он. - По-разному. Когда как.
- Сорок в этом месяце. Сорок в октябре. Сорок в сентябре. Восемьсот девяносто за три с половиной года. Я посчитала.
Он молчал.
Я дочистила картошку, встала, понесла миску к раковине. Промыла. Поставила кастрюлю на плиту. Всё это время он молчал.
- Оль, - сказал он наконец. - Ну это же мама. Она одна, папа умер, пенсия восемнадцать.
- Я знаю, что она одна.
- Ну и что ты хочешь.
- Я хочу, чтобы ты объяснил, почему ты мне три года не говорил.
- А что я должен был? Сказать тебе - ты бы начала считать. Она бы узнала, что ты считаешь. Ей было бы стыдно. Ты же знаешь маму.
- Я знаю маму, - сказала я. - Я её знаю лучше тебя. Это я к ней езжу каждую субботу с пакетом. Это я ей крашу яйца на Пасху и привожу творог.
- Ну вот.
- Что «ну вот».
- Ну ты и так помогаешь. А я деньгами. У нас разделение.
Я повернулась к нему. Он сидел за столом, смотрел на меня снизу вверх, и у него было лицо, которое я знаю тринадцать лет. Лицо человека, который искренне не понимает, почему я сержусь.
- Это мои деньги, Оль, - сказал он мягко. - Я их зарабатываю. Я имею право.
- Варин велик, - сказала я. - Помнишь?
- Оль, ну при чём тут.
- Пальто за двенадцать. Помнишь, я в октябре мерила?
- Оль.
- Зуб. Стоматолог. Ремонт в ванной, который третий год.
- Оль, ну ты сравниваешь. Мама одна осталась, а ты здоровая баба, доходишь в пальто, не растаешь.
Он сказал это спокойно. Без злости. Как очевидную вещь.
Я посмотрела на него. Посмотрела долго. Он смотрел в ответ, и в его глазах было удивление, почти обида: чего я, собственно, привязалась.
- Хорошо, - сказала я. - Понятно.
Я повернулась обратно к плите. Включила огонь под кастрюлей.
---
Он позвонил матери. Я не слышала разговор, он ушёл в комнату и закрыл дверь. Вернулся через двадцать минут, ничего не сказал, сел за стол и стал есть картошку. Я ела тоже. Варя пришла из продлёнки в восемь, поужинала, ушла смотреть мультик.
Галина Ивановна позвонила в полдесятого. На мой телефон.
Она никогда раньше не звонила мне на мой. Всегда Андрею.
Я взяла трубку в прихожей.
- Оленька, - сказала она, и голос у неё был тот, которым она говорит про макароны и пенсию. - Оленька, родная, ты не подумай ничего. Это Андрюша сам, я его не просила.
- Галина Ивановна.
- Я же ему говорю, сынок, не надо, у вас Варя, у вас ипотека. А он: мам, мам, я хочу, мне так спокойнее.
- Галина Ивановна.
- Оленька, я же мать. Ты сама мать, ты меня поймёшь. Андрюша - хороший сын. Хороший, добрый мальчик, он с детства такой. Не отнимай у меня сына.
Я стояла в прихожей, босиком на холодном линолеуме, и слушала. Она повторила это дважды. «Не отнимай у меня сына».
Как будто я собиралась его куда-то унести. Как будто он вещь, которую можно отнять.
- Галина Ивановна, - сказала я, когда она замолчала. - Я у вас ничего не отнимаю. Я просто больше не буду делать вид, что не знала.
И положила трубку.
Андрей стоял в дверях комнаты, смотрел. Ничего не сказал. Я прошла мимо него в ванную, закрылась, включила воду и умылась. Долго. Потом вышла, легла рядом с Варей в её кровать, она уже спала, и лежала там до полуночи, слушая, как дочка дышит в подушку.
---
Утром в среду я встала в шесть. Андрей ещё спал. Я сварила кофе в той самой кружке с трещиной, выпила на кухне, глядя в окно, где во дворе дворник сгребал мокрые листья в кучу.
Потом я оделась, разбудила Варю, собрала её в школу, отвезла. По дороге обратно, вместо работы, я заехала в «Спортмастер» на Московском.
Велосипед был. Красный, с корзинкой, с белой рамой. Четырнадцать тысяч пятьсот. Я оформила в рассрочку на свою карту, на шесть месяцев, по две четыреста в месяц. Консультант упаковал, помог донести до машины, уложил в багажник со сложенным передним колесом.
На работу я приехала к десяти. Марина Петровна посмотрела, ничего не спросила. Я сказала, что Варе лучше.
В три я отпросилась пораньше, поехала к школе. Варя вышла с рюкзаком, на котором болтается Лабубу - розовый, с зубами, ей бабушка моя, другая, материна, подарила на осенних каникулах. Варя увидела меня, помахала.
Я открыла багажник.
Она сначала не поняла. Посмотрела, потом на меня, потом опять на велосипед. Потом завизжала так, что с ветки рядом слетели две вороны. Бросилась ко мне, обняла за пояс, прижалась лицом к куртке. От неё пахло школьной столовой и мелом.
- Мам. Мам. Это мне?
- Тебе.
- А папа.
- Это от меня. Просто от меня.
Она кивнула, как будто это было самое понятное в мире объяснение. Потом ещё раз посмотрела на велосипед и сказала:
- Я буду сама педали качать. Ты не держи.
- Договорились.
Мы поставили велик обратно в багажник, пристегнули. Варя села на переднее сиденье, держа рюкзак с Лабубу на коленях. Я завела машину.
Деньги вернутся или не вернутся. Мы разведёмся или не разведёмся. Я ещё не знала. Я вообще мало что знала в эту среду в три часа дня. Но велосипед уже был Варин. И он был куплен не из маминых макарон.
Я включила радио. Там пела какая-то женщина, я не знаю кто, что-то про осень и дорогу. Впервые за сутки в машине был не мой пульс в ушах, а чей-то чужой голос.
Андрей был на работе.
Галина Ивановна не звонила.
Мы поехали домой.