Обсуждаем коллективные обиды учёных и их мечты о власти
Когда читаешь Стругацких — особенно ранних, особенно тех, где прогрессоры в красивых скафандрах несут свет на отсталые планеты, — кажется, что ответ очевиден. Ну конечно, занимались. Они же учёные.
Они анализируют, наблюдают, строят гипотезы, отправляют отчёты на Большую Землю. Румата в «Трудно быть богом» носит титул дона, но по сути своей он — исследователь, сотрудник института, человек науки.
Но если задержаться на этом вопросе чуть дольше, чем на мгновение, он начинает распадаться на части, как песчаный берег под приливом.
Что значит «заниматься наукой»? И чем вообще учёный отличается от колдуна, пророка или, скажем, шарлатана в белом халате? И можно ли назвать научной деятельность человека, который не открыл ни одного нового закона природы, не опубликовал ни одной статьи, а вместо этого взял меч и пошёл крушить чужой социальный порядок? Что это? Его обида и его травмы или научное исследование?
Попробуем разобраться, не торопясь.
Просвещённый оптимизм: знание как добро по умолчанию
Мы привыкли к просвещенческой парадигме, впитываемой с детства из книг, фильмов и школьных учебников. Учёный — это сеятель разумного, доброго, вечного. Знание — это сила, и сила эта почти автоматически направляется во благо. Если ты понял, как устроены атомы или звёзды, ты уже по определению делаешь мир чуточку светлее.
В этой картине мира между «я знаю» и «я делаю добро» стоит знак равенства, поставленный чуть ли не от руки самого Просвещения.
Учёный не может быть злым — точнее, может, но тогда он какой-то неправильный, ненастоящий. Он скорее рассеянный и добрый, как персонажи советских кинофильмов, которые забывают поесть или уместно одеться из-за формул на доске, но никогда не забывают о нанесении блага всему человечеству.
Стругацкие выросли в этой парадигме и во многом её разделяли. Их мир Полудня — это мечта технократического гуманизма, где наука решила основные проблемы, а учёные стали новой аристократией духа. И Румата — прямой наследник этого мира.
Но вот в чём загвоздка: настоящий учёный, если мы посмотрим не на мечты, а на реальную историю науки, далеко не всегда сеет добро. Физики, создавшие бомбу, химики, придумавшие газ для лагерей, биологи, конструировавшие расовую теорию, — они ведь тоже были учёными. У них были статьи, степени, лаборатории, верифицированные данные. Знание давало им силу. А добро получалось какое-то не очень.
Это первая трещина в стене наивного оптимизма: не всякое знание приносит пользу, и не всякая польза, добытая знанием, оказывается добром для всех.
Позитивистский взгляд: где верификация, там и наука
Если подойти к делу строго, с позитивистской линейкой, то наука — это система верифицированных, когерентных суждений. То есть, когда ученый что-то утверждает, то он а проверяет суждение на опыте, сопоставляет с другими утверждениями, и если всё сходится — получается научный факт.
Румата и его коллеги, сидящие на космической базе где-то над Арканаром, действительно собирают информацию. Они записывают обычаи, фиксируют интриги, составляют психологические портреты дона Рэбы и его окружения. Отчёты уходят на Землю, в институт. С этой точки зрения — да, они занимаются наукой. Социальной антропологией, если точно.
Но вот вопрос, который портит всю эту красивую картинку: насколько их наблюдения верифицированы? Румата не может провести контрольный эксперимент. Он не может вернуться в Арканар через сто лет и проверить, сбылись ли его прогнозы. Он даже не может быть уверен, что его присутствие не искажает картину — ведь местные видят в нём странного высокого человека с холодным оружием, а не нейтрального наблюдателя.
Кроме того, кому и зачем нужно это знание? Отчёты Руматы оседают в архивах Института экспериментальной истории. Они не публикуются в открытых журналах, не обсуждаются на конференциях, не становятся достоянием научного сообщества. Это знание для внутреннего пользования, почти секретное. А наука, как мы привыкли считать, любит свет. Она растёт в публичных спорах, в перекрёстной критике, в праве любого исследователя сказать: «А вот это вы проверили не так, а вот это ваше утверждение не согласуется с моими данными».
Румата с коллегами лишены этого. Их знание — это знание шпиона, а не профессора. И это не одно и то же.
Вебер и проклятая идеология: можно ли изучать общество без желания его изменить?
Здесь в разговор вступает классик социологии Макс Вебер, который очень старался отделить научное изучение общества от политической борьбы за него. Учёный, по Веберу, может описывать, как устроена власть, какие ценности сталкиваются в социальных конфликтах, какие последствия влекут те или иные решения. Но как только он говорит «поэтому я должен вмешаться, потому что это правильно», он перестаёт быть учёным и становится политиком, проповедником, революционером.
Румата ненавидит Аркарнар. Он хочет его изменить. Он мечтает задушить дона Рэбу голыми руками, а когда-нибудь потом, в отчёте, написать красивое обоснование. И это превращает его из наблюдателя в участника.
Вебер предупреждал: смешивать «сущее» (как есть) и «должное» (как должно быть) — главный грех социального исследователя. Потому что тогда твоё знание перестаёт быть проверяемым. Оно становится служанкой твоих желаний. Ты подбираешь факты, которые подтверждают твою правоту, и игнорируешь те, что ей противоречат.
Румата — носитель идеологии прогресса. Идеологии, которая говорит: «Мы, с Земли, знаем лучше, как вам жить». И эта идеология оправдывает его вмешательство, его обман, его насилие в финале.
Но если знание служит идеологии, то наука ли это? Или просто оружие поумнее дубины?
Луман и проблема наблюдателя: кто смотрит, тот уже влияет
Немецкий социолог Никлас Луман пошёл ещё дальше. Он сказал: не бывает чистого наблюдения. Наблюдатель всегда включён в систему, которую он описывает. Само его присутление, его вопросы, его категории меняют реальность.
Румата, появляясь в Арканаре, уже меняет Арканар. Местные жители видят человека огромного роста, владеющего странными знаниями, способного лечить и убивать как никто другой. Он уже легенда. Он уже исключение. Он уже фигура, вокруг которой строятся слухи, заговоры, страхи.
А Луман добавил бы: и свои отчёты Румата пишет не с позиции всевидящего ока, а с позиции человека, который искажает картину самим фактом своего присутствия, своей культурной принадлежности, своей веры в прогресс. Он не замечает того, что не вписывается в его теорию. Он не видит сил, которые работают помимо его воли. Он уверен, что понимает арканарцев, но на самом деле он интерпретирует их сквозь свои земные очки.
Такой наблюдатель — плохой наблюдатель. Его знание — это знание предвзятое, а значит, сомнительное. И если сомнительное знание — это уже не совсем наука, то что тогда делают Румата с коллегами?
Постмодернистский удар: наука как власть и собирание марок
Постмодернисты, которые обожают всё ставить с ног на голову, задали бы вопрос ещё радикальнее: а чем вообще научное знание отличается от ненаучного? С их точки зрения, наука — это такой же социальный институт, как церковь или армия. У неё есть свои ритуалы (защиты диссертаций), свои жрецы (академики), свои индульгенции (публикации в журналах). Но никакого особого доступа к «истине» у неё нет.
С этой позиции, Румата — не учёный. Он — властитель. Просто у него инструменты власти необычные.
Дон Рэба правит через страх, пытки и доносы. Румата пытается править через знание, убеждение, технологии. Но цель у них, если честно, одна и та же: быть сверху, определять правила, решать за других. Просто у одного в руках меч палача, а у другого — микрофон прогрессора.
И здесь возникает очень неприятная мысль, которую сами Стругацкие, кажется, интуитивно чувствовали, но не договаривали до конца. Их центральная тема — это ведь не наука. Это фантазия об обиженных умниках, которые наконец-то получили власть.
Обида безвластных умников: главный нерв Стругацких
Если присмотреться к героям Стругацких — Румате, Малышеву из «Обитаемого острова», физикам из «Понедельника начинается в субботу» — за ними тянется один и тот же шлейф. Они умные, образованные, рефлексирующие. Они видят, что мир устроен глупо, несправедливо, жестоко. Ими управляют дураки, циники, карьеристы — те, кто не прочитал нужных книг, не понял нужных идей, не выучил нужных формул.
И рождается обида. Очень глубокая, почти детская: «Почему мы такие умные, но бессильные? Почему мы должны подчиняться тем, кто глупее нас?»
Стругацкие, сами выходцы из научно-технической интеллигенции, эту обиду чувствовали остро. И их книги — это способ её переработать. Создать фантазию, где умные наконец-то получают власть. Где учёный становится правителем. Где формула важнее приказа.
Но вот вопрос: а не повторяют ли эти умные властители тех же ошибок, что и глупые? Румата в финале убивает, ломает, крушит. Он не строит. Он не предлагает арканарцам демократических выборов или системы образования. Он просто выносит сор из избы — а что вырастет на месте сорняков, ему безразлично, потому что отчёт уже написан, и пора возвращаться домой.
Это знание? Это наука? Или это компенсация детской травмы «меня не слушали, а я был прав»?
Заблуждение переносимости: почему умный физик может быть плохим политиком
И здесь мы подходим к самому главному — к тому, что просвещенческая парадигма игнорирует, а Стругацкие не замечают. Человек не универсален. Знание, работающее в одной области, совершенно бесполезно в другой.
Умный физик или биолог не становится автоматически умным политиком, управленцем, педагогом. Потому что в политике другие законы, другие контексты, другая рациональность — ограниченная, искажённая, компромиссная.
Успех в науке требует одного склада ума (педантичность, внимание к деталям, способность годами проверять гипотезы). Успех в политике требует другого (умение договариваться, чувствовать конъюнктуру, принимать решения в условиях неполной информации).
И тот факт, что какой-нибудь министр или губернатор не знает квантовой физики, вовсе не означает, что он дурак. Может быть, он просто разбирается в том, в чём должен разбираться — в людях, в бюджетах, в компромиссах.
А то, что профессор физики не может выиграть выборы у провинциального хозяйственника, не говорит о деградации общества. Это говорит о том, что общество предъявляет к властителям другие требования, чем к исследователям.
Стругацкие, мне кажется, этой простой мысли не додумали. Они остались в плену у просвещенческого мифа: если человек умён в одном, то он умён вообще. Если он хорошо считает интегралы, он хорошо построит справедливое общество. История XX века, с её лагерями, построенными образованнейшими людьми, с её газовыми камерами, спроектированными инженерами, этой иллюзии не разделяет.
Вместо выводов: что остаётся от Руматы
Так занимались ли учёные из книг Стругацких наукой? Если честно, и да, и нет.
Да — потому что они собирали информацию, систематизировали её, отправляли отчёты. С этой точки зрения, они вели полевую исследовательскую работу, чем и должен заниматься социальный антрополог.
Нет — потому что они не проверяли свои гипотезы, не публиковали результаты для критики, не отделяли наблюдение от идеологии и вмешательства. Они были не учёными, а миссионерами, агентами влияния, авантюристами духа. Или, если угодно, просто умными людьми, которым надоело быть умными на Земле и захотелось быть сильными на чужой планете.
И может быть, именно это и есть главный нерв Стругацких — не наука, не прогресс, а мечта о власти для тех, у кого её никогда не было. Мечта красивая, честная, но опасно близкая к той самой обиде, из которой вырастают монстры.
Вопрос не в том, занимались ли Румата с коллегами наукой. Вопрос в том, можно ли назвать наукой деятельность человека, который, поняв, как устроен чужой мир, первым делом хватается за меч.
Что обсудить в книжном клубе
Коллеги, давайте честно. Вот несколько вопросов, которые могут сделать нашу встречу жаркой.
- Можно ли считать Румату учёным в строгом смысле слова? Если да — то по каким критериям? Если нет — то чем он тогда является?
- Почему в книгах Стругацких умные герои почти всегда оказываются в оппозиции к глупой власти? Это объективное описание реальности или проекция собственного разочарования?
- Встречали ли вы в реальной жизни людей, которые путают умение решать математические задачи с умением управлять государством? Чем это обычно заканчивается?
- Правы ли постмодернисты, утверждая, что наука — это просто одна из форм власти, ничем принципиально не отличающаяся от религии или идеологии? Или между научным знанием и пропагандой всё-таки есть непреодолимая разница?
- Что бы вы сказали Румате, если бы встретили его после финала «Трудно быть богом»? Похвалили бы за освобождение Арканара или спросили: «А что дальше?»
- Знание делает человека добрее? Или оно просто даёт ему более изощрённые инструменты для тех же страстей?
- Стругацкие — певцы научного прогресса или певцы обиженной интеллигенции? Или и то и другое одновременно?
Владислав Тарасенко — кандидат философских наук, исследователь и практик. Объединяю литературу, психологию и современную культуру, чтобы помочь вам лучше понимать себя и других через великие книги.
Регулярно провожу книжные клубы, где классика становится мощным инструментом развития вашей команды. Мы не просто читаем — мы извлекаем практические уроки: учимся понимать мотивы людей через Достоевского, принимать сложные решения на примерах Толстого и сохранять самоиронию с Чеховым.
Для участия в книжном клубе заполните анкету и подпишитесь на закрытый Telegram-канал.
Что вас ждёт в закрытом Telegram-канале:
эксклюзивные обсуждения книг и персонажей, не публикуемые в Дзен;
прямые эфиры с автором канала;
ранний доступ к новым статьям и планам публикаций;
возможность влиять на темы будущих материалов;
общение с единомышленниками, разделяющими любовь к литературе, философии и психологии.