Ссылка на начало
Глава 4
В Высоком Бору Степан появился снова через неделю. На этот раз — с подорожной бумагой и твердым намерением закрепиться. Ротный, у которого заимелся дальний родственник в уездном управлении, выхлопотал ему временную должность лесного объездчика для казенных угодий. Работа не хитрая: следить за порубками, за пожарами, да за браконьерами. Но главное — жить можно было здесь же, на краю деревни, в старой казенной сторожке.
Новость об этом разнеслась по деревне быстрее, чем пожар по сухой траве. Мужики кучковались у кузни, бабы шептались у колодца.
— Слышал, солдатик-то наш к нам насовсем приписывается? — говорил Никита-кузнец, ударяя молотом по раскаленной подкове.
— С чего бы это? — хмурился его сосед, Иван. — Места тут глухие, служба небогатая. Не иначе, как на ведуньин внучке ум зашел.
— Тьфу! — сплевывала через плечо какая-нибудь Малашка. — Сглазила, окаянная! Молодой еще, кровь горячая, а она своими чарами…
— Да тише вы, — оглядывался Фома Игнатьевич, подходя к ним. — Человек по службе. И не ваше дело, куда его тянет.
Но дело было всем. Присутствие Степана нарушало хрупкое равновесие, установившееся между деревней и ее отверженными обитательницами у болота. Он был как живой мост через запретную пропасть.
Степан тем временем обживал сторожку — низкую, бревенчатую, но крепкую. Чинил крыльцо, ставил печь. Работа объездчика давала ему законный повод шататься по лесу, и сердце бешено колотилось каждый раз, когда тропа вилась в сторону Черного болота. Он видел следы Анфисы — сорванные на высоте ее роста целебные травы, странные узелки из травинок, повязанные на ветках, свежий срез на коре, из которого сочился густой, пахнущий медом сок. Но саму ее — ни разу.
Однажды, уже под вечер, он решился подойти ближе. Не к самой избе — боялся гнева бабки Агафьи, — а к тому самому ключу, где, по его догадкам, Анфиса брала воду. И не ошибся.
Она стояла на коленях у ручья, наполняя глиняный кувшин. Платок сполз на плечи, и тяжелая коса, словно живая, извивалась по спине, собирая последние лучи солнца. Степан замер, боясь спугнуть картину. Но она почуяла его. Не оборачиваясь, сказала тихо:
— Опять ты, солдат. Как настырный комар.
— Не комар я, Анфиса, — ответил он, делая шаг вперед. — Человек. И хочу поговорить.
— Говори, — она поднялась, ловко водрузила кувшин на голову и, придерживая его рукой, повернулась к нему. Лицо было спокойным, но в глубине глаз плескалась тревога.
— Почему ты избегаешь меня? — спросил он прямо. — Я же не сделал тебе ничего плохого.
— Не в плохом дело. В хорошем тоже, — она вздохнула. — Ты нарушаешь порядок. Лес тебя принял раз, по моей просьбе. Но он не любит повторений. И люди… они уже шепчутся.
— А мне на людей наплевать! — горячо воскликнул Степан. — Я видел настоящий страх, настоящую боль. Это не то, что у вас тут — от собственных выдумок!
Анфиса смотрела на него, и в ее взгляде появилось что-то новое — интерес.
— Расскажи, — попросила она неожиданно. — Про свою боль. Про свою войну.
И они сели на валежину у ручья. И Степан начал говорить. О окопной грязи, о свисте пуль, о товарищах, которые навсегда остались на чужой земле. Он говорил сжато, без красивостей, и от этого его рассказ был страшнее. Анфиса слушала, не перебивая, и лицо ее стало сосредоточенным и печальным.
— Вот видишь, — сказала она, когда он замолчал. — Ты носил смерть в руках. И смерть за тобой ходит по пятам. Она здесь, в лесу, чувствуется. Бабка права. Ты принес ее сюда.
— Я принес жизнь! — возразил он. — Ту, что мне сохранили. И хочу… хочу ее здесь прожить. Рядом с тобой.
Он произнес это нечаянно, сгоряча, и сам испугался своих слов. Но назад взять было нельзя. Анфиса побледнела еще больше. Кувшин на ее голове даже не дрогнул.
— Не говори так, — прошептала она. — Не накликай. Ты не знаешь, что здесь творится по-настоящему. Ты видел только мхи да болота. А есть вещи потемнее. Они… приманиваются к такой, как твоя, силе. К боли и к желанию.
— Какие вещи? — нахмурился Степан.
— Не спрашивай. Уходи, Степан. Пока есть время. Уезжай обратно в свою часть, просись куда угодно.
— Я не беглец, — он встал, выпрямившись во весь рост. — И от слов своих не отказываюсь.
Она тоже поднялась. И вдруг, резким движением, сняла с шеи тонкий кожаный шнурок с маленьким, теплым от тела, камешком — янтарем, внутри которого навеки застыла мушка.
— На, — сунула она ему в руку. — Носи, не снимая. Он… немного оберегает. От лесного обмана. От болотных видений.
— Анфиса…
— Уходи! — в ее голосе впервые прозвучала настоящая, неподдельная тревога, почти паника. — Сейчас же! И не оборачивайся!
И прежде чем он успел что-то ответить, она сорвалась с места и побежала к дому, легко и бесшумно, как лань.
Степан сжал в ладони теплый янтарь и, послушавшись на этот раз, пошел прочь. Но, отойдя на несколько десятков шагов, все же обернулся.
Туман, густой и белесый, как молоко, уже стлался от болота, поглощая тропинку, по которой только что умчалась Анфиса. А на краю этого тумана, у самой кромки леса, ему почудилась смутная, высокая тень. Не человек и не зверь. Она стояла неподвижно, будто наблюдая. И Степану, закаленному в боях солдату, стало холодно и жутко до самой глубины души. Он судорожно сглотнул, нащупал в кармане медный пуговиц, потом — янтарь на шее, и зашагал быстрее.
В стороже его ждал сюрприз. На крыльце, подвязав к столбу тощую лошаденку, стоял сельский священник, отец Ефим. Человек немолодой, с окладистой рыжеватой бородой и умными, уставшими глазами.
— Степан, бывший солдат? — осведомился он тихо.
— Так точно. Чем могу служить, батюшка?
— Поговорить, — сказал священник, и в его голосе не было ни осуждения, ни страха — лишь тяжелая, неподъемная усталость. — Пригласишь в избу?
За чаем отец Ефим долго молчал, разглядывая убогую обстановку.
— Слушай, сынок, — начал он наконец. — Деревня у нас… особенная. И история тут давняя. Ты с Агафьиной внучкой виделся, я знаю.
Степан насторожился, но кивнул.
— Я не осуждаю. Она дитя природы, в грехах не замарана. Но есть вещи, которые выше нашего понимания. Старая Агафья… она не просто ворожея. Она — страж. Стоит на границе. А Анфиса — ее наследница. Твое присутствие, твои чувства… они как камень, брошенный в тихую заводь. Волны идут. И будь уверен, они разбудят то, что спало долгие годы.
— Что именно, батюшка? — спросил Степан, чувствуя, как холодеют пальцы.
— Не мне называть это, — покачал головой священник. — Но скажу тебе как пастырь: уйди. Ради ее спасения и ради своего. Иначе беда придет. Большая. И первой под удар попадет она.
Отец Ефим ушел так же тихо, как и пришел. А Степан остался сидеть в темноте, сжимая в одной руке солдатский крестик, а в другой — теплый лесной янтарь. Два оберега. Две правды. И выбор, который нужно было сделать.
За окном туман сгустился так, что не было видно даже сосны в трех шагах. И в этой белой, глухой мгле что-то зашевелилось, поскреблось о стену сторожки и издало тихий, протяжный звук, похожий на всхлип обиженного ребенка.
Степан резко вскочил, схватился за винтовку, висевшую на гвозде. Но звук умолк. Воцарилась мертвая, неестественная тишина, какая бывает только перед самой бурей или в самом сердце кошмара.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))