Глава 2
Утро пришло тихое и вымытое, пахло мокрой хвоей и грибной сыростью. Степан проснулся от странного чувства — будто его долго и внимательно разглядывали. Он открыл глаза. В свете, пробивавшемся сквозь занавес хмеля, Анфиса сидела на том же камне. Она чистила тот самый медный нож о плоский камень, и движения ее были плавны, почти ритуальны. На голове у нее был темный платок, скрывавший волосы, что делало ее лицо еще более хрупким и бледным.
— Проснулся, — констатировала она, не глядя на него. — Солнце уже высоко. Пора.
Степан потянулся, кости затрещали от жесткого ложа. Сон был глубоким и без сновидений, что после окопной бессонницы казалось чудом.
— Ты… всю ночь не спала? — спросил он, садясь.
— Кто-то должен был стеречь, — просто ответила она, вставая. — Лес-то спокоен, но болотная нечисть после грозы шатается. Собрался?
Дорога назад под ее руководством заняла чуть больше часа. Они шли другим путем, мимо черных, затянутых ряской озерцов, по зыбкой, но надежной тропе, известной, казалось, только ей. Степан молчал, погруженный в свои мысли. Образ этой девушки не укладывался в привычный мир. Она была как существо из другой, параллельной жизни, где деревья имеют душу, а тропы слушаются шепота.
— Вот, — Анфиса остановилась на опушке. Перед ними расстилалось поле, а за ним, на взгорье, темнели избы и маковка церкви Высокого Бора. — Иди полевой дорогой, прямо к околице. Спрашивай старосту, Фому Игнатьевича. Он тебе и коня даст, и проводника до Перелеска.
Степан кивнул, но не уходил. Он смотрел на нее, на ее серьезные глаза, в которых теперь, при свете дня, читалась не только глубокая тайна, но и простая человеческая усталость.
— Спасибо, Анфиса, — сказал он твердо, отбросив вчерашние предостережения. — Ты жизнь мне спасла. Не знаю, как отблагодарить.
Она покачала головой, и в уголке ее губ дрогнуло подобие улыбки.
— Живи. И не сворачивай больше на старые гати. Не во всяком лесу встретишь меня.
Она повернулась, чтобы уйти, но он окликнул ее:
— А я… а я могу еще прийти? Когда служба кончится? Чтобы… поблагодарить как следует.
Анфиса замерла. Потом медленно обернулась. В ее взгляде было что-то сложное: удивление, настороженность и та самая печаль.
— Не надо, солдат. Забудь дорогу сюда. И меня забудь.
И, не дожидаясь ответа, она растворилась в зеленой чащи, будто и не было ее вовсе.
Степан еще минуту стоял, глядя в пустоту, где она исчезла. Потом, с тяжелым сердцем, поправил сумку и зашагал по полю к деревне.
Высокий Бор встретил его настороженным молчанием. Собаки залаяли хрипло, из-за плетней выглядывали любопытные и недружелюбные лица. Когда он спросил у тощей бабы с ведром у колодца про старосту, та брезгливо отшатнулась, как от зачумленного, и махнула рукой в сторону самой большой избы с коньком на крыше.
Фома Игнатьевич оказался мужиком плотным, с умными, жесткими глазами. Выслушав сбивчивый рассказ Степана о том, как заблудился и как его вывела «девка из здешних», он нахмурился.
— Девка, говоришь? Из наших? — переспросил он, прищурившись. — А как, стало быть, звать-то ее?
— Анфиса, — ответил Степан, и по мути, пробежавшей по лицу старосты, понял, что не ошибся. — Бабка Агафьина внучка.
В избе повисло тягостное молчание. Жена старосты, Матрена, крестясь, отошла к печи.
— Ну что ж, — сказал наконец Фома Игнатьевич, избегая смотреть Степану в глаза. — Вышла, значит, ведунья. Коня дам. Петька, соседский парень, до тракта доведет. Только ты, солдат, об этом… о ночлеге-то, никому не рассказывай. Люди здешние простые, суеверные. Не поймут.
Степан почувствовал прилив гнева.
— Она мне жизнь спасла! А вы её… ведуньей зовете! Да она…
— Мы ее ничем не зовем, — резко оборвал староста. — Живет она с бабкой своей на отшибе, у самого Черного болота. Никого не трогают. И нам спокойней. Ты уж, служивый, не вмешивайся в наши дела. Поел бы лучше, да с Богом в путь.
Обед прошел в гнетущем молчании. Степан чувствовал, как на него косятся. Его связь с Агафьиной внучкой сделала его в их глазах чужим, почти зараженным. Петька, долговязый парень с пугливыми глазами, привел лошадь и весь путь до тракта молчал, только крестился, когда проезжали мимо кривой сосны на развилке.
— Это что ж? — не выдержал Степан.
— Место это, — пробурчал парень. — Лешачье. Бабка Агафья тут… обряды творит. Лучше не гляди.
И Степан понял: Анфиса жила в мире, отгороженном не только болотом и лесом, но и глухой стеной страха и непонимания.
А в это время на краю Черного болота, в низкой, почерневшей от времени избе, Анфиса стояла на коленях перед пылающей печкой. Бабка Агафья, сухая и темная, как корень векового дуба, мешала в чугунке густую, горько пахнущую смесь.
— Привела, значит, — проскрипела старуха, не оборачиваясь. — Солдатика заблудшего. Сердце свое пожалела?
— Жалость не к сердцу имеет, бабка, — тихо ответила Анфиса, глядя на огонь. — Он… не такой. В нем страха нет. Вернее, был, а потом ушел.
— Страх уходит, на его место другое приходит, — проворчала Агафья. — А оно опасней. Ты знаешь.
— Он сказал, что вернется.
Чугунок в руках старухи дрогнул, несколько капель упали в огонь, шипя и взмывая едким дымом.
— Дура! — резко обернулась Агафья. Ее глаза, глубоко запавшие, горели как угли. — Он из другого мира! Из мира, где стреляют, воюют, где все просто: свои и чужие. У нас свои законы. Ты нарушила первый: не впускай чужого на порог души! Он уйдет к своим пушкам да приказам. А тебе здесь жить. С нашим страхом, с нашими темными делами. И с тем, что придет за ним.
— Что придет? — встрепенулась Анфиса.
Бабка отвернулась.
— Кровь его видели лесные твари. Дорогу к нашей хате запомнили. Он носит на себе печать дальних дорог и скорой смерти. Или великой жизни. И то, и другое не для нас.
Анфиса опустила голову. Она знала, что бабка права. Но в памяти стояло его лицо, уставшее, но честное. И его слова: «Я не боюсь».
— Не вернется, — жестко сказала Агафья, как бы отвечая на ее мысли. — Забудь.
Но вечером, когда Анфиса пошла к лесному ключу за водой, она сделала крюк, к опушке. И долго стояла, глядя на темнеющую полевую дорогу. Ветер шелестел листьями осины, и в его шорохе ей чудился отдаленный, незнакомый еще голос: «Я вернусь».
А в кармане ее поневы лежал медный пуговиц от солдатской шинели, найденная у входа в пещеру. Она сжала ее в ладони, чувствуя холод металла и смутное, тревожное тепло, которое он оставил после себя. Лес вокруг вздыхал, предчувствуя новую, надвигающуюся бурю.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))