"Забирай свою книжку. Из-за неё я развелась".
Ирина стояла у моей двери субботним утром и протягивала потрёпанный том, который я одолжила ей больше года назад. Глаза красные, но спокойные. Так выглядят люди, которые уже всё решили.
Я взяла книгу и не сразу поняла, какую именно. У меня по подругам и соседкам ходит десятка два книг, и я уже лет пять как бросила за ними следить.
Но Ирина не ушла. Зашла, села на кухню, попросила чай. Я заварила ей крепкий. Такой она пьёт с прошлой зимы. Книгу она положила на стол корешком вверх, и я заметила, что страницы пожелтели, будто её не просто прочитали, а зачитали.
Потом она два часа подряд рассказывала такое, от чего у меня то брови ползли вверх, то всё внутри сжималось.
Речь у неё шла не про главную героиню. Вообще ни разу не прозвучало имя той, что вынесена на обложку. Говорила Ирина о другой женщине, которую большинство читателей пролистывают как мебель, как деталь интерьера.
Про женщину, которая существует в романе вроде бы для одного: показать, как выглядит терпение без награды и без надежды, что станет легче. Просыпаешься, прощаешь, тянешь дом, ложишься. А утром всё по кругу.
Книга была "Анна Каренина". И женщина, из-за которой Ирина решилась уйти, вовсе не Анна. Долли Облонская, жена Стивы и мать шестерых детей, чьё имя половина читателей даже не помнит.
Помните первую сцену романа? Она начинается с того, что Долли узнаёт: муж спит с гувернанткой, которая живёт у них в доме и учит их детей. Стива виноватится полтора дня, приезжает Анна, мирит их, и Долли прощает.
С этого момента она, по сути, только и делает, что прощает. Год за годом.
А Стива тем временем проматывает деньги, обедает в ресторанах, носит дорогие костюмы, а Долли считает копейки и латает детскую одежду. Толстой пишет без прикрас: она устала, постарела раньше времени, знает, что муж продолжает гулять. Но шестеро детей. Куда ей деваться?
Есть в романе момент, который мне врезался. Долли едет с детьми на дачу, и Толстой показывает, как она одна тянет хозяйство, как считает каждый рубль, как не хватает молока для младших. Стивы рядом нет. Он в Москве, "при делах".
А если приглядеться, его "дела" сводятся к обедам, визитам и прожектам, которые одинаково быстро начинаются и тают в воздухе. Знакомая картина?
И вот что обидно: Стиву все обожают. В романе он нравится каждому, потому что лёгкий и обаятельный, с ним всегда весело. А Долли при нём та, которую жалеют.
Ирина сказала фразу, от которой у меня до сих пор мурашки: "Мой муж тоже всем нравится. Его не жалеют. А меня жалеют. Чувствуешь разницу?"
Толстой здесь делает очень точную вещь. Стива не выглядит злодеем, в том-то и ловушка. Он не поднимает руку, не устраивает сцен. Просто живёт так, будто семья обслуживает себя сама, а он здесь гость, обаятельный и ни к чему не обязанный.
И Долли вроде бы даже некого обвинить, потому что каждая мелочь по отдельности кажется ерундой. Ну подумаешь, молоко кончилось. Ну подумаешь, муж задержался. Ну подумаешь, опять всё на тебе.
А в сумме эти мелочи складываются в жизнь, от которой не осталось ничего своего.
Я перечитала этот пласт романа после Ирининого рассказа и скажу прямо: мне стало не по себе. Толстой не любуется Долли. Вообще ни разу. Он показывает, как женщина стирается о быт, детей, измену, нехватку денег и вечную обязанность быть взрослой.
Есть сцена, которая у меня засела особенно крепко. Долли едет к Анне, живущей с Вронским в роскоши, и по дороге мечтает, осторожно, как человек, давно разучившийся хотеть, всё начать заново. Чтобы кто-то полюбил её саму, а не её полезность, терпение и умение тянуть дом.
И тут она сама себя обрывает. Возвращается мыслями к детям, к обязанностям, к привычной колее. Меня, кстати, всегда поражало именно это. Не то, что жизнь её задавила. Страшнее другое: она сама почти сразу запрещает себе даже помечтать.
Кстати, не по теме, но меня всегда удивляло, что в школе про Долли почти не говорят. Анна, Вронский, Лёвин, нравственный выбор, поиски смысла. А Долли будто не существует.
Моя мама, когда я в двадцать лет спросила, кого ей жальче всех в романе, сразу ответила: "Долли, кого же ещё". Тогда я не поняла. А сейчас понимаю слишком хорошо.
Ирина сидела на моей кухне и медленно подбирала слова: "Читаю про Долли и думаю: это же я. Пятнадцать лет экономлю на себе. Детям, мужу, на квартиру, снова детям. А себе потом".
Вот это "потом" меня и добило. Потому что у очень многих женщин это не слово, а способ прожить целую жизнь. Сначала всем, потом себе. Сначала потерплю, потом отдохну. Сначала дети вырастут, потом подумаю о себе.
А потом кухня, усталость, привычка молчать. И ты уже сама себе ничего не обещаешь.
Я не думаю, что книги рушат браки. Они делают другое. Иногда очень точно подсвечивают то, на что человек годами не хотел смотреть. И тогда уже трудно делать вид, что всё нормально.
По-моему, Ирина потому и вернула мне роман с такой фразой. Не Толстой развёл её с мужем. Просто Долли Облонская вдруг дала ей язык для собственной жизни.
Иногда большая литература не утешает. Она просто молча ставит перед человеком зеркало.